возьми мое сердце

      Хакон за свою жизнь влюблялся не раз. Причем как в девушек, так и в парней. Это были всегда умные, хорошие, зрелые люди. Но почему-то прочные долгие отношения никак не складывались. Чего-то словно не доставало. Или наоборот — чего-то вдруг становилось слишком много. Хакон считал, что это он всегда лажал.       Мужчина любил шутить про три своих брака, но шутить на самом-то деле не особо хотелось. Хотелось иногда поднять в разговоре с кем-то эту тему, но делать это серьезно было почему-то стыдно. Поэтому Хакон шутил об этом скрепя сердце, ведь его снова не поймут и, просмеявшись, отмахнутся.       Во время разрыва последних отношений Хакон пустился во все тяжкие, так сказать. Но осознание, что развлечения на одну ночь не принесут ему успокоения, которого он так жаждал, пришло достаточно быстро. Его не хотят как человека, не хотят видеть его рядом с собой как своего партнера, им не интересуются. Все, что нужно — лишь его выносливое тело. И это убивало.       Казалось, что закрыть от мира свое сердце — единственный оставшийся вариант. Верный или неверный — другой вопрос. Если никогда не подпускать к себе близко, то больно не будет. Но Хакон кругом заблуждался: вариант этот был не единственным, так вдобавок и в корне неправильным. Нарастить на сердце ледяную корку, когда на самом деле хочется человеческого тепла — самое глупое решение из всех возможных. Но сил на новые попытки просто не осталось. Страшно узнавать человека, влюбляться в него, а потом снова отпускать, увидев на прощание разочарование в дорогих глазах. Если бы было какое-то лекарство от разбитого сердца, а не недели в баре, в который перестают пускать из-за дебоширства, то и вопроса бы не было. А так — цена слишком дорогая, и все средства давно растрачены.       Спустя время боль притупилась вместе с потребностью быть для кого-то важным и нужным. Хакона словно прокатило по пирамиде потребностей вниз. Но он думал, что просто научился жить и ни от кого не зависеть. Не путал ли он «жить» и «выживать»? Или, может, намеренно приравнивал два этих понятия?.. Кто знает.       Голубоглазый мальчишка свалился как снег на голову. И ведь буквально с небес свалился. Не без помощи Хакона, конечно.       Мужчина сам не до конца понял, почему так поступил. Не то чтобы чужаки были обыденностью в Вилледоре, но он не раз наблюдал показательные казни «заплутавших». И никогда не вмешивался. Потому что любая вещь на свете не его дело, пока прямо его не касается. Цинично, но в мире, где нужно драться за глоток воды, по-другому нельзя. Чужаки… Хакону никогда не нравилось это слово, и он старался его не использовать. Это напоминало ему, что человечество превратилось в дикое племя. Это отвращало. Но тем не менее он вступился за чужака. Он утешил себя очень простым ответом: значок пилигрима. Он просто решил сам выкроить выгодную сделку. И плевать, что у него екнуло сердце и, не раздумывая и уж тем более не разглядывая, он метнул нож, перерезав злосчастную веревку. Стоит ли говорить, что произошло дальше…       Хакон не сдержал улыбку, издалека завидев скачущего по крышам Эйдена. «Кретин», — осуждал он сам себя.       Запыхавшийся и немного растрепанный парень подскочил к нему, здороваясь. Он выглядел очень бодро. В нем столько жизни, что невольно просыпалась зависть.       — Ну, показывай, — отсоединившись от стены, сказал Хакон. Эйден попросил помочь ему достать ящик с ингибиторами. Он бы, естественно, справился сам, но слишком много зараженных обитало в этом здании. Ночью они бы все торчали около входа, так что невелика разница, когда идти. Примерно такое объяснение с запинками вылилось вчера из рации.       Эйден просиял от радости. Хакон усмехнулся. Ему очень нравилось подмечать все ребяческие повадки. Эйден виделся ему ребенком, на которого слишком много всего свалилось и которому рано пришлось повзрослеть из-за этого. Собственно, как и многим в этом мире. И ощущение кого-то рядом для него в новинку. Он принимал этот новый опыт с осторожностью, но жадно вцепившись обеими руками. А Хакон боялся выпустить собственную изголодавшуюся жадность, как будто она задушит. Но, скорее всего, просто напугает… И будто бы даже хотелось предостеречь Эйдена, чтобы он так себя не растрачивал, слепо доверяясь новым ощущениям. Но это бы прозвучало как «не доверяй мне». И Хакон молчал, наблюдая и мучаясь.       За плечами пилигрима большой груз, и становиться со своей внезапной влюбленностью еще одним тянущим вниз камнем жутко не хотелось. Как не хотелось и для себя такой ношей становиться. Но Хакон не мог заглушить навязчивые мысли, украдкой глядя на Эйдена, рассматривающего что-то через бинокль. Не замечать такие же заинтересованные взгляды парня, который не умел их прятать, было невозможно. Хакон их считывал безошибочно, и сердце предательски трепетало.       Еще от мысли, что перед ним человек, не заставший культуру свиданий, внутри разливалась какая-то жгучая смесь обиды и злобы. Эйден не узнает, каково это бежать в цветочную лавку, выгребать скудное содержимое карманов и нестись через весь парк, чтобы робко вручить букет, немного растрепавшийся по дороге. Эйден не застал последний ряд в кинотеатре, где на одном подлокотнике якобы случайно встретятся руки. Пурпурные лица, освещаемые на ярких моментах фильма, смущенные улыбки и переплетенные пальцы до конца сеанса. Возможно, даже поцелуи… Эти мысли доводили до тяжкого вздоха, а следующие добивали окончательно.       Хотелось бы сводить Эйдена в парк аттракционов. Ему бы очень пошли взъерошенные волосы и горящие адреналиновой радостью глаза вместе с задорным громким смехом. Хакону очень хочется услышать его самый искренний смех, который не будет сдержанно выдаваться на шутках как сейчас. Поддавки в тире, мороженое, вид ночного города. И снова поцелуи с привкусом сладкой ваты.       Голова гудела. Хакон мнил себя величайшим дураком, который одурачил сам себя же. Он не был старым и таковым себя не чувствовал, но когда начинаешь называть кого-то «малышом», указывая на возраст — повод задуматься. Точнее сказать, сначала это правда было указание на возраст, а теперь… Очередной тяжелый вздох. Лучше бы, конечно, сделать их побольше и потерять сознание. Потом, очнувшись, понять, что это был долгий и очень реалистичный, но все же сон, а не инфантильная волна сантиментов.       Тогда сном станут и голубые глаза, которые смотрят прямо и доверчиво. Взгляд их таким изначально не был, но постепенно таким стал. Хакон видел разницу во взгляде голубых глаз на него и на кого-либо другого, и в груди что-то щелкало. И представить, что этих глаз никогда не было?.. Эта мысль покорежила и сразу отправилась в разряд недопустимых.       Хакон следовал за Эйденом, слушая, как он успел «весело» провести это утро. Парень то и дело оборачивался, словно проверяя, правда ли его слушают, и, видя в ответ теплую улыбку, сам улыбался, продолжая свой рассказ. Иногда он останавливался, позволяя себя нагнать, быстро касался плеча, запястья, и все глядел своими глазами цвета океана.       Хакон, конечно, не сводит Эйдена в кино или парк аттракционов. И даже не подарит букет. Разве что ромашек… Но свое оттаявшее сердце он преподнести вполне может.