Холодное сердце и огненная душа

      (На фоне мягкой, меланхоличной гитарной музыки начинается вокал. Экран темный. Музыка набирает силу.)       Солнечные лучи, пронзающие листву старого леса, падают на маленькую фигурку, лежащую на изумрудной траве. Это девочка. Она крепко спит, её детское личико безмятежно. Длинные, как морские водоросли, синие волосы раскиданы вокруг головы, словно тёмный ореол, некоторые пряди прилипли к её влажной от слез щеке. Бледная, почти прозрачная кожа, иссиня-чёрные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Упавшая на глаза чёлка колышется от её дыхания. Хрупкое тельце одето в длинное, старомодное тёмное платье, пояс которого украшает выцветшая синяя лента. Если присмотреться, можно заметить следы недетской борьбы: подол платья порван в нескольких местах, ткань испачкана землёй и чем-то тёмным, похожим на ржавчину. На бледных, как фарфор, руках и ногах, выглядывающих из-под ткани, видны свежие ссадины и несколько синеватых синяков. На ладони, лежащей на груди, — царапина, будто от когтей.       Лучи солнца скользят по её лицу, заставляя тонкие брови сдвинуться, а веки задрожать. Она приоткрывает глаза — огромные, цвета сапфира в тени, мерцающие внутренним холодным светом — и тут же закрывает их, слабо повернув голову в сторону, не желая просыпаться в этом мире. Лёгкий ветерок шевелит длинные пряди и изорванный подол, скользит по её коже, словно пытаясь помочь солнцу разбудить эту спящую, израненную красавицу. Неожиданно её синие глаза открываются. В том же кадре, как отражение в зрачке, вспыхивают чужие, полные огня, алые глаза. (Звучит вокал, мужской голос, наполненный тоской и решимостью:) Идёшь куда? И ни следа Меж нами только пропасть усилилась       Картинка резко меняется, дергается, как плохая пленка. Всё та же синеволосая девочка, но уже тринадцатилетний подросток. Она стоит одна, посреди абсолютно темной, пустой комнаты, босая, на холодном полу. Её поза сжата: она обхватывает себя за голые плечи руками, пальцы впиваются в кожу сквозь тонкую ткань чёрного платья, теперь укороченного, до колен, открывающего вид на бледные, слишком худые ноги с новыми, едва зажившими царапинами. Её волосы, те самые синие волосы, теперь грубо обрезаны до плеч, лежат неровными, неопрятными прядями. В её глазах — не детская пустота, а взрослая, вымороженная тишина. Картинка дрожит, покрывается паутиной трещин и с хрустальным звоном разбивается на множество острых, сверкающих осколков, разлетающихся в темноте. Дай максимум час прошлому Мне вдоволь этого, оказалось       В медленно парящих в темноте осколках — отражения, как в разбитом зеркале судьбы. В одном осколке — синеглазая девушка смотрит вниз, её губы сжаты, в уголках глаз блестит невыплаканная слеза. Она одна на фоне серого, бесконечного школьного коридора.       В соседнем осколке — розоволосый парнишка смотрит прямо, в камеру, и широко, солнечно улыбается, подняв большой палец. Но если приглядеться, в уголках его глаз нет привычных лучиков, а взгляд чуть стеклянный, будто улыбка — лишь маска, натянутая поверх усталости. Ведь по судьбы капризу не застынет больше ход часов Не говори так о былом, в те дни мы были вдвоём       Весь пол чёрной комнаты усыпан этими осколками. Хошино медленно опускается на колени, не обращая внимания на то, как острые края впиваются в кожу. Она берёт один осколок, подносит его к глазам. В нём — обрывок прошлого: маленький Нацу с розовыми волосами бежит что есть силы через лесную поляну, его лицо искажено испугом и волнением, рот раскрыт в беззвучном крике. Он протягивает руку к чему-то (к кому-то) за кадром. Ты обрываешь связь со мной, лишь вычеркнув долой Но одиночество мне хуже смерти. Улетим с тобой!       Девушка сжимает осколок в ладони. Раздаётся тихий хруст. Она открывает ладонь — там лежит горсть сверкающей, безвредной стеклянной пыли. Её лицо остаётся бесстрастным. Она собирает с пола все осколки, один за другим, в пригоршню. Затем, резко размахнувшись, со всей силы выбрасывает эту сверкающую пыль в пустое пространство перед собой. Пыль рассеивается, как пепел утраченных надежд. Ты впереди всегда, а я же позади, На той тропе, что изначально мы прошли. На скорости огромной летишь вдаль без меня.       Чёрная комната растворяется, сменяется бескрайним ночным небом, усыпанным мириадами звёзд, ярких, как осколки того самого зеркала. На его фоне, будто парящая в космосе, стоит синеволосая девушка — Хошино Локсар. Её короткие, неровные волосы, чёрное платье и длинный тёмный платок, который она держит в руке, развеваются на невидимом, но мощном ветру. Одной рукой она убирает с лица непослушную прядь, второй крепко сжимает конец платка, как якорь в этом звёздном потоке. Её глаза, отражающие целые галактики, смотрят куда-то вдаль, за пределы кадра.       Вспышка. Ещё один осколок-видение проносится, как метеор: Нацу, уже подросток, бежит по городу, его лицо решительное. Он догоняет идущую впереди фигуру в чёрной толстовке, хватает её за запястье и дёргает на себя с такой силой, что она теряет равновесие, поворачивается к нему и падает на спину на асфальт. Он нависает над ней, поставив ладони по бокам от её головы, его подросшие малиновые волосы и её разметавшие синие пряди хвоста смешиваются в темноте. Его дыхание сбивчиво, в глазах — буря из гнева, боли и… облегчения. В одиночестве холодном я свой путь продолжу, Даже если под ногами грунт не так надёжен. Тот осколок прошлой жизни нас не потревожит, На старый снимок он стал теперь похожим.       Сцена сменяется на тёплую, тихую. Хошино стоит на коленях перед сидящим на корточках Нацу. Он отвернулся, плечи его подрагивают. Она не говорит ни слова, просто медленно, осторожно обнимает его, прижимая его голову к своему плечу. Он замирает, затем его руки сжимают складки её платья. Они сидят так какое-то время. Потом он отстраняется, вытирает лицо рукавом, и они смотрят друг на друга. И тогда, медленно, словно раскрываясь после долгой зимы, на её губах появляется маленькая, неуверенная улыбка. В ответ его лицо озаряет та самая, настоящая, солнечная улыбка, от которой теплеет даже на экране. Их руки находят друг друга и сплетаются пальцами. Пустоту в душе я начинаю ощущать, Прекратит мои мечтания твой голос звонкий Может быть, не избранным тут смысла не понять, Но я всё отдам, за шанс немыслимый лишь вехой стать.       Финальный кадр этой последовательности: Нацу и Хошино лежат на траве где-то за городом, плечом к плечу, не касаясь друг друга, но их мизинцы едва соприкасаются. Они смотрят в усыпанное звёздами небо, и на обоих лицах — выражение тихого, хрупкого спокойствия.       Картинка плавно растворяется и возвращается к самой первой. Вновь спящая на лесной траве маленькая синеволосая девочка, в синяках и ссадинах. Музыка затихает, остаются лишь звуки леса: щебет птиц, шелест листвы.       Внезапно вдалеке слышны звуки быстро приближающихся, тяжёлых, спотыкающихся шагов по лесной подстилке, шум раздвигаемых веток и отчаянный, срывающийся от бега и волнения, детский голос: — Хо-ши-но-о-о! Где ты?! Хошино!       Услышав зовущий её по имени голос, девочка вздрагивает. Её синие глаза медленно открываются, она с трудом поднимает голову, всматриваясь в солнечные блики между деревьями.       И тогда, из-за ствола старого клёна, вываливается, запыхавшись, маленький розоволосый мальчик. Его одежда в земле, лицо в царапинах, но в широко раскрытых серых глазах — такое безудержное, чистое облегчение и радость, что, кажется, они светятся ярче солнца. Увидев его, маленькая Хошино замирает на мгновение. А затем на её бледном, испачканном личике, среди синяков и следов слёз, медленно-медленно, как первый луч после грозы, расцветает самая настоящая, сияющая, бесхитростная улыбка. (Музыка окончательно затихает на нежной, высокой ноте. Кадр замирает на её улыбке).