тепло в мае.

Римус расцветал. Когда его — росток какого-то цветочка, украденного из теплицы — поставили под солнце, полили и прочитали сказку на ночь — он расцвел. И чувствовал почву под ногами, и теплые лучи, целующие лицо, шею и плечи, и любовь. «Весеннее обострение!» — воскликнул бы Джеймс. Но сам был ничуть не лучше, сгребая в объятия своё «рыжеволосое чудо». А Лили смеялась, тепло, как солнце и вдохнуть не могла, не вдохнув счастье. И все смеялись, не зная, куда деть взгляд. И смотрел каждый на того, кому хочется дарить улыбку, того, чью улыбку хочется видеть. Джеймс — на Лили. Марлин — на Доркас. Питер — куда угодно, лишь бы не на друзей. Сириус смотрел бы в зеркало. Римус был уверен в этом. Или на Марлин. На Джеймса. Да на кого угодно! Только не на Римуса. Не на многочисленные шрамы и скучные карие глаза, не на его отросшие волосы. Единственное, в чем еще Римус был уверен, так это в том, что никогда не признается в острой необходимости ловить этот взгляд. А он ловил. Ловил его в Большом зале, на уроках, в спальне и в компании, где все смеялись. Блэк смотрел только на него. «Римус! ты покраснел!» «Иду нафиг, Питер!» Кто его просил! Может быть, Сириус. Ведь он улыбался только ярче, видя панику гриффиндорца. И смеялся звонче, и мягче, когда они оставались вдвоем. И заставил Лунатика полюбить все шрамы и кудри в вечном беспорядке. И в «скучные карие» глаза смотрел так, будто в зеркало Еиналеж. Зачарованно. *** — Так и будешь сидеть и пялиться на меня? — Римус не выдерживает тех мыслей и надежд, что дает ему этот взгляд. — Я — наследник рода Блэк! Я могу сколько угодно и на кого угодно пялиться! — Больше не наследник... — Это еще лучше! Известная фамилия и полная потеря связи с другими ее носителями, — Сириус, как всегда, идеален. Он смотрит с интересом, искренним интересом и иногда бегает глазами вокруг Римуса. Они сидят прямо на его кровати, ведь «наследник рода Блэк» не дотащил себя до своей после уроков. На Блэке — длинная белая рубашка, гриффиндорский галстук и мантия со значком, широкие брюки, которые пришлось подкатать. Волосы зализаны назад — на большее времени не хватило — и пара выбившихся передних прядок. — Мог хотя бы притвориться, что грустишь, — отчего-то закусывает губу Римус. Он уверен, что его друзья привыкли к этому, но каждый раз становится так стыдно и неловко. Но только Сириус внимания не обращает. На неловкость. На губы — еще как. И кольца с пальца на палец передевает, и жестикулирует активно. Нервно. — Лунатик! Май! Что вообще такое «грусть», где ты услышал это плохое слово? — лисы также щурятся. — Да так. Извини, что заговорил об этом, — уши горят. — Перестань, — отмахиваясь заботливо, не желая дальше развивать тему, — есть планы на лето? — Никаких. А у тебя? — Еще какие! Грандиозные! Но... — протягивает Блэк, угасая постепенно. — Но? — Эти планы неосуществимы, если я кое-что не сделаю.... — Я должен спросить «что»? — Да! И раз ты так настаиваешь, я, наверное, могу поделиться с тобой этой страшной тайной. Зная, Римус никогда не спросил бы «что». Или спросил бы еще миллион раз. Блэк, кажется, выдохнув что-то вроде «да поможет Мерлин!», наклонился ближе, смотря прямо на Римуса. И остановился в сантиметрах от губ, позволяя тому отдалиться. Но Римус и не думал. Он вообще не думал, поддаваясь чуть вперед и касаясь губ Блэка своими. И обоих окатило теплой волной, нежной и невинной, как поцелуй, перерастая в жар и успокоение. — Бродяга... — они одновременно отстраняются, и Римус, не отдавая себе никакого отчета, накрывает ладони Сириуса своими, смотря так нервно и обеспокоено. «Зачем?» Но Сириус улыбается ярко и тепло и обхватывает Лунатика за шею, утыкаясь носом куда в плечо, пропуская медовые кудри через пальцы. — Римус Люпин, ты будешь моим парнем?.. — Скажи мне это в лицо, Бродяга. — Нет. Сначала ответь. — Да, Сириус, я буду твоим парнем.

***

И Их Лето продлится вечность, ведь — Так ты планировал не давать мне спать до трех утра, чтобы посмотреть рассвет? — Посмотреть рассвет на крыше!