Преданность бывает разная

      До конца света оставалось совсем немного.       Палуба под ногами мерно раскачивалась, а волны за бортом шумели почти умиротворяюще.       — Капитан-жрец… — голос квартирмейстера звучал встревоженно. — Приближается буря.       Кертиан не оглянулся: и без этого знал, что квартирмейстер избегает смотреть на него прямо. Как и любой из команды.       — Вы знаете, что делать.       — Места здесь неспокойные, капитан-жрец. Люди хотят благословения…       Кертиан резко развернулся, с удовлетворением отметив, как вздрогнул квартирмейстер.       — Людям не хватает веры в Двуликого, Хью? Неужели кто-то из них мечтает собственной шкурой расплатиться за нехватку веры? — И повторил с нажимом: — Вы знаете, что делать. И знаете, что бог не оставит вас без помощи, и это куда важнее благословений и праздных слов.       — С-слушаюсь, капитан-жрец…       Кертиан не стал смотреть ему вслед. Все повторялось, как и всегда: стоило людям испугаться — и они начинали клянчить утешений и успокоений, как малые дети. Никакой веры. Никакой стойкости. Его, проводника темной стороны Двуликого, это всегда раздражало. Пусть ищут утешений у слуг светлой стороны — только вот любители благостных слов не спешили выходить в море, особенно сейчас, когда знаков приближающегося конца света становилось все больше.       Темная гладь неба в очередной раз треснула росчерками молний: грозы в последние годы стали частыми. Кертиан прикрыл глаза, потянулся мысленно к Двуликому.       Бог был с ним половину его жизни — с самых четырнадцати лет, как Кертиан надел одеяния младшего жреца. Незримым холодным присутствием витал рядом. Сперва Керт думал, что так у всех жрецов, потом обмолвился об этом наставнику — и наткнулся на испуг и непонимание. Тогда он понял, что стоит молчать, а вскоре бог впервые заговорил с ним сам.       Низвергнувший тьму. Сотворивший равновесие. Двуликий и Единый. Дарящий свет и тьму одновременно, чтобы не нарушался баланс и не рухнул мир. Так твердили старшие жрецы, но Керт знал и другое: тяжесть чужих рук на плечах, леденящий взгляд, холодную улыбку на тонких губах… и их прохладную мягкость. Бог нечасто приходил к нему во плоти, но каждый приход Керт бережно складывал к прочим таким же воспоминаниям — где бог был только для него и только с ним.       От этих воспоминаний теплело на душе, а губы сами собой растягивались в улыбке. Правда, окружающие этой улыбки почему-то пугались.       «Потому что она порой выглядит почти так же жутко, как моя темная сторона», — хмыкнул Двуликий в его сознании.       Кертиан улыбнулся еще шире, тем не менее, сдерживая излишние радость и ликование: ни к чему простым смертным их видеть. Ни к чему понимать, что на носу корабля капитан-жрец уже не один.       «Мой бог пришел увидеть, как мы воплотим его повеление в реальность?»       В памяти против воли расцвели воспоминания о совсем других обстоятельствах встречи: там были темнота и желание, и слова «мой бог» на фоне этого приобретали совсем другое звучание.       «Скорее напутствовать. Керт, мир все больше распадается. Если мы не найдем способ, придет конец всему».       «Мы найдем способ, мой бог».       Кертиан не ощущал уверенности, с которой говорил. Однако он знал, что бог всегда с ним, но не в его голове, — и быстро научился скрывать то, что внутри. Он — жрец Двуликого и Единого, опора его и поддержка. Кто, если не он, должен давать богу безоговорочную веру и нерушимую преданность?       И все же от мысли, что сам Единый говорит, что способ может и не найтись, что-то сжималось внутри. Нет, так не должно быть! Он победил Темных богов тысячу лет назад, поглотил их тьму во имя равновесия, стал Двуликим и Единым. Все должно быть хорошо. Они найдут способ…       «Керт, я нескоро смогу снова прийти к тебе. Тьма… поднимает голову. И там, куда ты идешь, тоже. Тебе придется справиться с этим самостоятельно».       «Да, мой бог, — привычно наклонил голову Кертиан. — Но почему «тьма»? Ведь это же часть тебя».       Казалось, он ощущает, что Двуликий колеблется. На мгновение он словно увидел его воочию, как не раз прежде: высокий и темноволосый мужчина в сияющих светом доспехах, с посохом, источающим тьму.       «Все… не совсем так, как ты привык думать, Керт. Когда мы победим, я все объясню. Но сейчас ты должен просто дать мне свои веру и преданность».       «Все, что угодно, мой бог».       Кертиан знал, что следует за этими словами. Закованная в латную перчатку ладонь на его плече. Болезненно и грубо, но привычно. Куда неприятнее ощущение, словно что-то вытягивают из самого нутра. Из сердца. Из души. Он прикрыл глаза, мысленно открываясь навстречу, и в ответ уловил тепло: жертва, отданная добровольно, всегда вознаграждалась сторицей. А потом ощущение, что бог рядом, исчезло — осталась только та неуловимая тень его присутствия, что была с ним всегда.       На горизонте небо стремительно чернело и клубилось. Матросы суетились, что-то делая с парусами под повелительные окрики Хью, — признаться, Кертиан никогда не пытался вникнуть в тонкости мореходства. Он не капитан, какие бывали раньше, он — капитан-жрец, и его задача в другом.       Время для этой задачи пришло, когда шторм подошел совсем близко, и небеса словно разверзлись над их кораблем. Матросы привязали себя к краям бортов и громко молились в едином смертном порыве. Кертиан только холодно улыбнулся, глядя, как море разверзает гигантскую пасть. Огромные волны встали дыбом выше самой высокой мачты, по краям они словно налились кровью в предвкушении. Кертиана почти трясло от сокрушительной мощи стихии, но это тоже было привычно. Страшные бури на суше и на море, смесь магии и природы, — таков стал мир, которому до конца осталось немного, и не было смысла горевать об этом.       Когда казалось, что их собственный конец неизбежен, Кертиан мысленно потянулся вперед и ударил — своей преданностью богу, своей безграничной верой в него. И мир вокруг него содрогнулся.

***

      В себя он пришел едва ли не сразу — с каждым разом это давалось все легче. Даже не упал, лишь качнулся. Ярко светило солнце. Море разливалось вокруг чистотой и спокойствием, словно не было мгновение назад страшного шторма. Хью подскочил, заглянул заискивающе в лицо и тут же отвел взгляд.       — Слава Единому, слава капитану-жрецу!       Матросы нестройно рявкнули «слава!», но не шибко убедительно. Кертиан не обольщался. Если бы не наглядная и постоянная демонстрация мощи, богобоязненные матросы оказались бы теми еще отморозками — но другие далеко в море нынче и не ходили. Нужно быть сильно отбитым, чтобы не бояться Кровавых штормов, как их окрестили. Именно таких отбитых, зачастую из бывших пиратов, и набирали в команды темные жрецы Двуликого.       Кертиан усмехнулся. По поручениям сейчас ездило немало его братьев — кто искал полузабытые артефакты, кто напоминал о боге непокорным и отрицающим его, — но лишь у него было особенное, личное поручение.       — Найди сердце Темного моря, Керт. Уничтожь то, что скрывается там.       Они лежали на лугу, которого не существовало, и никто не мог их там увидеть, пока Двуликий этого не хотел.       — И что же там?       От прохладной ладони на щеке в душе разгорались тепло и готовность выполнить все. Умереть за бога с улыбкой, жить для него — что угодно. Лишь бы он был доволен. Лишь бы славилось его имя вечно.       Двуликий глянул темным и в то же время теплым взглядом. Улыбнулся.       «Лишь тебе я могу доверить это, Керт. Но не спрашивай, я не могу объяснить, что там. Однажды придет время получить ответы на все вопросы, но не теперь».       Середина Темного моря была все ближе. А значит, совсем скоро все решится.

***

      За неделю Кровавые шторма пытались остановить их трижды, и Кертиан задавался вопросом, есть ли в этом чей-то умысел. Двуликий сказал, что тьма поднимает голову, но что крылось за этими словами? Могла ли зародиться некая достаточно могущественная сущность, способная бросить вызов самому Двуликому? Такого не случалось, но магии в мире хватало, и чудовищ, созданных ею, тоже. Но разве могло что-то стать противником самому богу? Невозможно.       Только и конец света когда-то казался невозможным, а теперь то и дело появлялись все новые знаки, описанные в древних сказаниях, — таинственные болезни, природные катаклизмы, кровавые слезы на изображениях бога… Впрочем, Кертиан не испытывал особого беспокойства от своей миссии, и в его душе царила та же безмятежность, что на море без штормов. Он доберется и увидит все сам. Выполнит то, что сказал Двуликий. Это главное.       Палуба мерно раскачивалась под ногами, мечталось о фруктах и возможности поплавать без ощущения соли на коже. Время шло.       На исходе недели на горизонте появилась суша.

***

      Волны набегали на пологий песчаный берег крохотного островка, а чуть поодаль остро изламывались скалы. И нигде не виднелось ни клочка зелени.       — Не к добру это… — расслышал Кертиан от юнги, мелкого, шустрого и на редкость приветливого парнишки. — Не видел я на картах у Хью острова здесь…       Кертиан не стал его одергивать, хоть не видел смысла полагаться на нарисованные невесть кем и невесть когда очертания. Тем более когда плывешь со жрецом — ясно же, что не простая торговая поездка.       На берег, несмотря на страх, сошли все. Кертиан начертил на песке символы Двуликого — круг и вписанный в него треугольник, — капнул в центр немного крови, резанув по ладони. Взятая с собой еще с материка овечка молчала до последнего — привыкла ко всякому за время пути. И только когда ее потащили к центру, начала истошно блеять, почуяв близкую смерть, — хорошее выйдет подношение, много страха. Кертиан точным ударом в затылок заставил ее не шевелиться. А потом отступил на пару шагов — и махнул рукой, давая силе бога вырваться из него, вспыхнуть ярким пламенем без всяких дров и топлива.       Прогореть жертве полагалось до костей. Кертиан смотрел, как пламя пожирает плоть, а в памяти вставали истории о старых временах, когда во славу Темных богов сжигали людей. Странно, что жрецы не возобновили этот обычай в преддверии конца света: наверное, потому что Двуликий не жаловал человеческие жертвы. В морях порой топили бунтарей, посвящая это богу, но законы на море и на суше всегда различались.       С наступлением темноты Кертиан двинулся в обход острова. Он чувствовал: то, что ему нужно, где-то рядом. Затаилось, надеясь, что он уйдет.       Холод ощутимо колол сквозь плотную ткань плаща, но не жрецу темной стороны сожалеть о тепле. Кертиан прикрыл на мгновение глаза, сосредотачиваясь на присутствии Двуликого. Скорее бы вернуться из этого Темного моря домой. Скорее бы вернуться к нему. В маленький храм портового городка, где бог бывал куда чаще, чем в богатых храмах столицы, хотя высшие жрецы считали иначе. В тень увитых плющом старых каменных стен, где они часами разговаривали, кружили по двору с мечами в руках, а после долго любили друг друга, — и казалось, что он тонет в божественной силе, растворяется в ней — так хорошо, так сладко…       — Мой бог, — задохнулся он от нахлынувших чувств. Покрыл поцелуями его лицо. — Мой свет, Тэннари…       — Зря я тебе свое старое имя сказал, — фыркнул Тэннари, отворачиваясь от поцелуев и улыбаясь. — Нет меня того больше, тысячу лет как нет…       Они лежали, сплетаясь ногами, кожа к коже: горячо, жарко, сердце колотится безумно, — и привычный холод, идущий от бога, кажется теплом…       Забывшись, Кертиан споткнулся о камень и едва не упал. Тряхнул головой, проморгался. С чего он вдруг вспомнил об этом? Отчего тоска по дому настолько сильна, что так и хочется немедля вернуться на корабль и дать приказ отчалить? Ему ведь несвойственно думать о сердечном в разгар дела…       Песок серебрился в лунном свете, далеко позади остался шум моряков. И от этого только нарастало ощущение некой неправильности. Словно все вокруг — нарисованное, ненастоящее, даже камень, о который он споткнулся. Словно настоящего здесь — лишь шелест воды.       — Именем Двуликого… — пробормотал Кертиан, отступая на пару шагов от камня. И ударил вокруг себя божественной силой.       На мгновение уши заложило от грохота, а потом стало оглушающе тихо и пусто. Исчез шум воды, исчез песок из-под ног. Лишь круглый зрачок луны почему-то висел прямо перед глазами. Кертиан словно остался стоять в пустоте — или качаться на волнах лицом вверх. Кертиан медленно прощупал данной ему силой пространство вокруг. По всему выходило, словно он и впрямь качался на волнах — которых не слышал и не ощущал.       Это и есть сердце Темного моря, где подняла голову тьма?       Страха не было, только сердце колотилось непривычно бешено. Словно у той давешней овцы, которая вдруг осознала приближающуюся смерть.       Сравнение ему не понравилось.       Рядом, над самым ухом, раздался смех — не мужской и не женский, не детский и не старческий. Словно тысячи голосов разом отзвуками дребезжали в нем.       — Что ты? — многолетняя привычка скрывать сомнения и страхи не подвела: голос не дрогнул. — Покажись.       Зрачок луны перечеркнуло черной тенью. Тень изогнулась, зарябила. Сложилась в фигуру — не то женскую, не то мужскую. Непонятная мягкая субстанция, что захочет — то и вылепится. Она остановилась перед ним — нависла над — совсем близко. Наклонила голову набок.       — Бог-обманщик не рискнул прийти сам, прислал своего слугу. Что ты пришел сказать мне, слуга обманщика?       — Зависит от того, что скажешь ты. Но я не знаю твоего имени.       Кертиан не спешил нападать первым. Не торопился и вставать. Силы еще пригодятся, пока же — пусть говорит неведомое нечто.       — Имена… — прокряхтел голос, и сейчас он казался очень старым. — Это ваши смертные придумки, и бог-обманщик перенял их у вас, назвался Двуликим, назвался Единым, но это все обман, да, обман! У меня нет имени, маленький слуга. Мне оно не нужно.       — Ты тьма? — уточнил он спокойно. «Тьма поднимает голову», говорил Двуликий… Что же он имел в виду, если тьма — давно уже часть него?       Женский смех. Серебристый и журчащий, словно звонкий ручей.       — Это он так сказал? Что ж, можно сказать и так.       — А можно иначе? И почему ты называешь его обманщиком?       Тень метнулась к нему, едва не накрыв с головой.       — Потому что он обманом меня запер! Запер то, что должно было держать мир в порядке… А теперь небытие вот-вот охватит все, но обманщик по-прежнему пытается избавиться от меня и от последствий своей лжи! — в голосе, мужском и юном, кипела злоба. Тень скользнула вокруг Кертиана, хмыкнула где-то над ухом уже спокойнее: — Ты едва ли поймешь, маленький смертный. Даже твой Двуликий так и не понял, на чем стоит мир. Попытался соединить в себе несоединимое… А теперь все рассыпается, да.       — Хочешь сказать, конец света близится из-за того, что Двуликий соединил в себе свет и тьму? — уточнил Кертиан. Он должен был понять. Его охватило странное ощущение — снова как у жертвенной овцы, да. Обреченность и ощущение, что сейчас неотвратимо изменится… все. Само мироздание.       — Можно сказать и так, — снисходительный низкий голос с бархатистыми нотками.       — Это можно как-то исправить?       — Это можно было исправить тысячу лет назад, — тень отодвинулась от него, замаячила где-то в стороне. — Теперь же… у него слишком много сил, и он пойдет на все, чтобы убить меня. Я для него — злейший враг, потому что я — то, что он помнит в виде Темных богов, то, что он уничтожил. Он не сможет понять, что ошибается. Что я всего лишь равновесие, которое нельзя уничтожить. Что миру нужна тьма отдельно от него. Что нельзя соединить ночь и день: они существуют в одной точке только по очереди. Он пытается уничтожить ночь целиком, думая, что сохранит порядок… Но это значит, что небытие уничтожит его самого, а затем и весь мир.       Тень снова рассмеялась, печально и пронзительно.       — Все можно было исправить тогда, да! Если бы он, последний Светлый бог, победивший зло, просто дал тьме найти себе носителей. Дал бы время взрастить наследника, который бы стал новой тьмой, но не пытался уничтожить мир, как Темные боги. Теперь поздно. Я могла бы разделить Двуликого во имя равновесия. Но он уничтожит любого, кто попробует принять силу тьмы, он слишком привык считать ее своей… да и простые смертные не смогут ее вместить… Что ты делаешь, маленький смертный?       Кертиан протянул руку вперед, и вода подняла его тело, повинуясь его воле. Он огляделся. Корабль покачивался на волнах где-то далеко-далеко. Огонь его магии в виде костра без дров по-прежнему светился на берегу крохотного островка, согревая и защищая лагерь. Матросы пили в честь передышки, и где-то там смеялся впервые напившийся юнга, и Хью снисходительно улыбался, глядя на него, — парнишка напоминал ему давно утонувшего сына…       Кертиан не знал, почему сразу поверил во все услышанное. Может, потому что и так догадывался о чем-то подобном? Потому что видел в теплом темном взгляде своего бога скорбь? Или потому что знал: до победы над тьмой у Тэннари были светлые глаза и от него исходило тепло, а не холод. «Каждый платит свою цену, — сказал ему Тэннари однажды. — И моя порой непомерно высока, но я сам ее выбрал, Керт… сам. Вы, живые, этого стоите».       Тэннари… Светлое и такое неподходящее обычному грозному виду Двуликого имя. Кертиан нечасто его так называл. Да и настолько мягким и расслабленным бог бывал редко. Потому что тьма в нем не потерпела бы излишней мягкости: взялся совмещать — выкладывайся до конца. И, может, Керт был одним из немногих, кто видел, как смотрел Двуликий на дым приносимых ему жертв, сжигаемых заживо, — мрачно, без всякой радости. Светлый изначально бог не смог быть темным и светлым одновременно и полноценно. Неудивительно, что мир покатился к концу.       Керт протянул руку к тени.       — Раздели его.       Тень заклубилась, качнулась к нему. Он ощутил, как нечто вглядывается в него, в самую суть. Она покачала головой.       — Ты ведь пришел убить меня, смертный. Ты его слуга. Зачем тебе это? Ответь. Здесь, в сердце мира, где никто не сможет соврать, где слово имеет силу клятвы. Ответь, а мир взвесит твои слова… Я — лишь равновесие. Не мне решать.       Кертиан пожал плечами. Внутри было пусто и спокойно. Куда спокойнее, чем овце, которую тащили на сжигание заживо.       — Хочу, чтобы его глаза снова стали светлыми.       — Ты ведь их не увидишь. Вам придется… враждовать друг с другом. По-настоящему. Тебя назовут предателем. Вероломным. Темным.       — Мне достаточно знания. Тебе не понять, бессмертная сила. — Кертиан улыбнулся. — Это слишком смертные придумки.       Он не знал, что увидел в нем мир. Он просто неожиданно ощутил его целиком. Где-то далеко вздрогнули и замерли песчаные смерчи, подбирающиеся к городам, чтобы их уничтожить, — он ощутил, что может остановить их, и сделал это. А потом увидел маленький храм в прибрежном городке и стену, увитую плющом. Увидел знакомые тяжелые доспехи и темный обеспокоенный взгляд. Увидел, как Двуликий упал на землю, как его выгнуло, как осыпался прахом темный посох в его руках. Он не слышал крик, но ощущал его: кажется, его ощутила вся планета, содрогнувшись новыми смерчами и штормами.       А потом все прекратилось. Тэннари лежал во дворе храма. Глаза его были закрыты, но Кертиан видел, как необычайно смягчились черты лица, и знал, что все получилось.       Он не удивился, что тень исчезла: задача равновесия выполнена. Для Тэннари остался свет. А тьма отныне — его, Кертиана, владения.       Он выпрямился, оперся на появившийся из ниоткуда темный посох. Предстояло много работы: захватить часть храмов, ввести поклонение себе, придумать, какие должны быть жертвы, — обычные дела новоявленного бога, даже Тэннари начинал с этого. А начнет Кертиан, пожалуй, с корабля. Поработит их и сделает своими вечными слугами, пусть носятся по морям на корабле-призраке — отлично сработает на репутацию тьмы.       Неважно, что Тэннари не простит его предательство. Важно, что никто не сможет лишить светлого бога его жизни и вечности. Тьма позаботится об этом.       — Преданность бывает разная, о мой бог, — тихо сказал Кертиан.       И сделал шаг к кораблю.