Пятна

      Когда Маклейн ныряет тебе под локоть чтобы рассмотреть пулевые отверстия, ты задираешь руку повыше чтобы он не ударился затылком. За два года работы с детективами сорок первого, тебя: обнюхивали для рекалибровки политического компаса (крохотная поправка на левость), без предупреждения хватали за берцы (чтобы ты легче взобрался в седло, при живой-то Кинеме), таскали через грязь на учениях (простите, лейтенант, я вас выбрала потому что вы легкий) и носили на плечах как мешок с картошкой (ну, это, вы легкий, а меня показать попросили как пральна). То, что Маклейн, не сохраняя дистанции, все еще сохраняет субординацию – сущее чудо.       У него язык не поворачивается назвать тебя Пинболом. Ему хочется – он прикусил от восторга щеку когда вы проходили с утра мимо игрового зала – но Маклейн не может. Ты испепелишь его взглядом. Ты это умеешь, и он знает.       Он видел, как Торсон собирался обратно из кучки золы после инцидента с "хваткой огородника".       Честер все еще зовет тебя "лейтенант Кицураги", изредка даже "сэр". Честер не позволяет себе по утрам хлопать тебя по плечу, он не садится в Кинему с шаурмой и не таскает твои ручки. Честером при тебе все еще не упоминались: твоя раса, твоя ориентация, твоя инвалидность и твоя мать. В основном тебя впечатляет последнее. То, что она давно похоронена в братской могиле тебя бы не спасло – жизнь матери Гарри, если верить Честеру, до сих пор полна любовных похождений.       Маклейн разглядывает дыры с блестящим в глубине свинцом. Маклейн что-то черкает в таком же как у тебя синем блокноте. Маклейн выбирается из-под твоего локтя и отпивает кофе из термоса. И – Маклейн все это время не закрывает хлеборезку.       – Ну и, короче, начинают они меня закапывать, и Маллен, типа, ломает комедию, орет что за мной бросится в могилу и...       – Напомните, почему они не могли похоронить пустой гроб?       – Слушайте, сэр, у этого Фрэнсиса были мозги. Он бы понял. В общем...       – Покороче, пожалуйста. У нас тело.       Честер поднимает вверх палец и снова отхлебывает из термоса. Тебе по привычке хочется проверить, действительно ли там кофе.       – Ладно-ладно, я к чему это все. Давно пора.       Ты вздыхаешь. Ты не хочешь об этом говорить, но Маклейн – пятый на этой неделе с "давно пора". Первым был Викмар. Вторым – Прайс.       Ты вдруг понимаешь, что зол на него. На всех них.       – Что, весь участок об этом говорил? О том что детективу Дюбуа нужна госпитализация?       – Ну... Не то чтобы говорили.       – Объяснитесь.       Честер садится на ржавую ограду. Ты почти испытываешь удовлетворение от того, что он весь оставшийся день проходит с рыжей полоской на заднице.       Он немного думает, чешет лицо. Старых язв у него меньше чем у Викмара, но достаточно, чтобы ты поначалу принял их за веснушки. Вместо того чтобы объясниться, правда, Маклейн говорит:       – Они там смотрят как ты ссышь. В психушке.       Ты открываешь и снова закрываешь рот. Не выходит ничего кроме:       – Офицер Маклейн.       Он пожимает плечами:       – А что? Правда же.       Когда вы останавливаетесь на перекрестке чтобы опустошить ларек с хот-догами, ты понимаешь, что не можешь на него злиться. Ты вытираешь с щеки горчицу и говоришь:       – Офицер, у вас штаны в ржавчине.       Он хмыкает с полным ртом. Оказывается, сосиска в батоне все-таки умудрилась его заткнуть.       Ближе к вечеру, когда чайки рассаживаются по крышам, Маклейн останавливается у телефона и скармливает ему монеты. Ты ждешь, прислонившись к столбу. Подчеркиваешь несколько имен в списке свидетелей. Пропавший муж?..       Когда Честер кладет трубку с тихим щелчком, ты захлопываешь блокнот.       – Детектив?       – Торс говорит, ему башку ампутируют.       – М-м. А протезировать будут голову или тело?       Маклейн вдруг давится смешком, похожим на лай.       – Нам бы ходячее радио пригодилось. Радио Торс.       – Я не уверен, что он будет ловить наши частоты, – ты щуришься на закат, – а серьезно?       – Не знаю. Нас там обоих отделали, но если Прайс не пускает работать – значит... Херово, наверное. Но Торс говорит, нормально. Про вас спрашивал.       Торсону пересчитали ребра арматурой – позавчера.       Тебе хочется ощупать двухгодичный шрам на виске. Он твердый и рваный, как будто бы что-то выпуклое под кожей.       – Что спрашивал?       Честер морщится.       – Всякое... Типа, с какого конца вы собираетесь меня жрать. С головы или с жопы.       Ты смотришь на Маклейна поверх очков.       – Что касается моих гастрономических предпочтений...       Он сыпется еще до того, как ты успеваешь договорить. Поверх твоих круглых оправ, Маклейн – ржавое пятно в пыли заката.       – А что с М...       Он затыкается. Серый мотыль бьется со звоном о ваши настольные лампы – то в одну, то в другую. Еще пара страниц, и вы свободны. Ты даже думал подкинуть Маклейна до дома, пока он не заговорил о Гарри.       – С "Малленом"?       – Ну... Да.       Ты откладываешь ручку. Твои глаза сами собой клеются к лампе, как мотыли.       – Вы же сами сказали утром. Давно пора. Психушка. Наверное смотрит, как они смотрят, как он ссыт.       Маклейн кривит рот. На нем синий ободок-пружинка чтобы волосы не лезли в работу.       – Я просто. Ну, я думал, что ему лучше. Он же теперь типа, Капитан Трезвость. Зачем его. Ну.       Ты вздыхаешь.       – Вы действительно беспокоитесь о Дюбуа? Или это шутка?       Маклейн потирает лоб.       – Блин, сэр, забудьте. С Торсом еще это... Плохо спал.       Он снова берет ручку и начинает писать, по временам сверяясь с другой формой. Ты слышишь, как шуршит в его ручке чернильный шарик. Мотыль со звоном бьется о лампу.       Ты тоже берешь ручку со стола. Кладешь обратно.       – Детектив Дюбуа... Гаррье. Это была его идея. Я его не убеждал, вообще никто не убеждал. Он решил, что так будет лучше, а я, – ты снимаешь очки, – я был очень рад, что он правда думает о своем здоровье.       Маклейн понижает голос, хотя в темной комнате кроме вас никого нет.       – Вы думаете мы, типа, сговорились против него?       Ты тоже зачем-то переходишь на шепот:       – Нет. Я все понимаю. Я сам работал с такими, но детектив... Он старается. Он старался с первой нашей встречи. Я никогда не встречал вашего "Маллена", но я знаю Гаррье.       Маклейн смотрит на тебя – ржавое пятно в холодном свете настольных ламп.       – Вам бы понравился наш Маллен, – говорит он, – это было... Шоу. Круглые сутки.       – Я уверен, что мне бы не понравилось.       Маклейн, кажется, хмурится. Ты не уверен. Брови еле заметные на его коже.       – Я понял, – наконец говорит он.       К ночи холодает. Ты все-таки подбрасываешь Маклейна до дома – это небольшой крюк, всего-то на пару кварталов.       Он успевает, матерясь себе под нос и пряча ладони подмышками, добежать до подъезда пока ты выруливаешь со двора.       Тебе нравится, когда на тебя не обращают внимания. Когда ты ничего не говоришь и никто не смотрит – значит, тебя не игнорируют, а просто не замечают.       Ты очень, очень много пахал чтобы тебя просто не замечали. Это лейтенант Кицураги, у него в башке четыреста разных форм и думает он тоже формами. Он правильный, образцовый, настоящий Ревашолец и так далее. Не стоит шутить про его мамашу. Но если шутить рядом с ним про чужих мамаш, он тоже ничего не скажет.       Это не значит, что ты изгой. Это не значит, что ты где-то между "ними" и "нами", хотя иногда так кажется. Ты хочешь, чтобы на тебя смотрели, но не видели – пока ты не заговоришь, пока ты не распрямишься и не включишь командирский тон.       Когда взгляды скользят над твоей сгорбленной над столом спиной, всем проще. Это хорошо, когда всем проще.       Жан гавкает:       – Маклейн.       Ты поднимаешь на него голову. Он опоздал. Ты минуту назад протирал очки, и на щеке у Маклейна – красный узор от подушки.       Ему нельзя опаздывать. У вас не хватает двух офицеров, и ваше с ним дело должно, при худшем раскладе, быть решено сегодня. При лучшем, на прошлой неделе.       – Что с рожей, Маклейн?       – Мамаша лейтенанта присела.       Ты не видишь, но знаешь, как вытягивается лицо у Викмара. Ты не обижен. Тебе, правда, очень интересно, как он выкрутится.       – Моя мать уже сорок лет как мертва, офицер.       Маклейн пожимает плечами.       – Со всем уважением, сэр. По ней было заметно, сэр.       – Маклейн!       Викмар бледнеет от злости. Ты шумно выдыхаешь через нос. Жан смотрит на тебя как на сумасшедшего когда понимает, что ты пытаешься не засмеяться.       – Честер, блядь, Маклейн. Ты его сломал.       – Прямо как...       – Вон!       Честер убирается, но ты слышишь, как он гогочет в коридоре.       – Кицураги.       Ты кашляешь себе в руку.       – Викмар.       – Пожалуйста, просто...       – Я уже ухожу.       Когда ты нагоняешь Маклейна на ступенях участка, на твоем лице нет и тени улыбки. Ты не собираешься его отчитывать, но говоришь только:       – Обещайте мне больше такого не говорить, офицер.       Он поводит плечами.       – Вик заебал.       – Викмар имеет право знать причину вашего опоздания.       Маклейн забирается в Кинему первым и осторожно прикрывает дверь.       – Поехали.       – Маклейн. Это... Просьба.       Он упирается тощими коленями в панель. Он – ржавое пятно в углу глаза, и ты не видишь, как он кривится.       – Просьба не подрывать ваш авторитет?       – Именно.       – Принял. Я... Правда плохо сплю.       Ты кладешь руку на рычаг, потом проводишь пальцами под лобовым стеклом – ласково снимаешь ночную пыль.       – Я не могу позволить себе быть целью ваших шуток. Вы младше меня по званию. Это – прецедент, офицер.       – Как по мне, общаться только с Малленом – не нормально.       Ты хмуришься.       – Только с Малленом? Мы с вами общаемся по двенадцать часов подряд последние несколько дней.       – Вы понимаете, о чем я.       – О "пропустить по пивку после работы"?       Маклейн фыркает.       – Ну не настолько.       – Не насколько, офицер. Я не могу позволить себе фамильярностей на службе.       Он складывает руки на груди и смотрит в окно – хотя там нет ничего, кроме полок для инструментов на стене гаража. Маклейн просто не хочет на тебя смотреть.       – А... А про маму я правда не знал.       – Ничего. Я тоже о ней почти ничего не знаю.       Ты видишь, как у него опускаются плечи. Не то чтобы твои слова сделали ему лучше.       Вы опрашиваете всех свидетелей еще по несколько раз, обшариваете место преступления и выковыриваете из дырок в стене свинец. Главного подозреваемого, мужа убитой, к вечеру находят мертвым в овраге в Язве. Вы выезжаете.       Маклейн отпугивает корягой диких собак. Земля усыпана бутылками и шприцами, в зарослях вы обдираете штаны, ты не даешь Честеру съесть с куста волчью ягоду.       Вы так и не находите орудия убийства, хотя шаритесь в мокрых листьях до темноты. С мужем все и так ясно – передоз, даже сходится время. Лучше вы все равно ничего не найдете.       Когда Маклейн говорит, что вы, вообще-то, просто сдались, ты пожимаешь плечами.       – Мы сделали все что могли.       – А по-моему, мы проебались.       Ты достаешь зажигалку и пачку астр. Маклейн похлопывает себя по карманам, ничего не находит и просто садится рядом на корточки. Ты молча протягиваешь ему одну. Он берет.       – Хорошо, – говоришь ты, – детектив, мы проебались.       – Базара нет.       В чаще, вдалеке от грунтовой дороги, заходятся воем собаки. Честер показывает в лес искрой на конце сигареты:       – Понимаю.       Ты улыбаешься.       Маклейн смотрит на тебя удивленно. Наверное, удивленно. Ты не знаешь. Его лицо освещает один только тусклый огонек – ржавое пятно в темноте леса.       Во дворе у Маклейна хлопают на ветру простыни. Железные двери подъездов пестрят объявлениями, пустуют клумбы в мотокаретных шинах.       – Было честью работать с вами, офицер.       Маклейн спрыгивает на землю из Кинемы. Уже весна, но у рта его на холоде клубится пар.       Ты думаешь, что вас больше не поставят напарниками. Ты надеешься, что ваши разговоры о Торсе, о Гарри и о твоей матери, то, как вы "проебались" и перекур в лесу, останутся между вами.       В субботу выпишут Гарри. Торсон, все еще перевязанный и в синяках, выйдет во вторник.       – Ага. Правда?       Ты думаешь, не сказать ли ему, что он приятно тебя удивил – но говоришь просто:       – Зачем мне о таком врать?       Он раздумывает с пару секунд. Решает, что ты и вправду не стал бы. Решает:       – Спасибо, сэр. Было честью работать с вами. Спокойной ночи.       Ты заводишь мотокарету, и успеваешь еще, через шум мотора, сказать:       – Спокойной ночи, Маклейн.