Фатальные идиоты

Мучо был неплохим. Нет, он был таким же сказочным долбоебом, как и остальные парни из Тосвы, но был неплохим. А, учитывая, что Мучо быстро принял странности Казуторы и одержимость его состоянием Харучие, он был просто прекрасным. Но, — затравленно посмотрел на новый цирк уродцев Харучие — фатальным идиотом. Изана вдохновлено вбивал Моччи в землю, взбешенный какой-то, если Харучие правильно помнил с чего начался движ, мелочью. С чего же все это началось.? Ах… Точно… С предложения Кисаки устранить Сано Эму. Моччи возмутился подобной стратегией — ему казалось, что выбивать врага из равновесия крысятническими методами крайне мерзко. В тот момент Харучие его даже зауважал. Но Изана, в котором Харучие подозревал наличие прогрессирующей шизы или хреновины похуже бед с башкой Майки, был крайне не согласен с этим утверждением и вступил в спор, вскоре превратившийся в мордобой. Великолепно, — желчно подумал Харучие, костеря на все лады новый цирк и желая вернуться в привычную Тосву поближе к Казуторе, чью безопасность пришлось, скрепя сердце, оставить на Баджи и Инуи. Коконою Харучие категорически не доверял. Особенно, безопасность дурного безбашенного Казуторы. Особенно, с его любовью к недоговоркам и лезть в самое пекло с огромными от страха глазами и трясущими руками. Харучие будто вскользь прошелся взглядом по помещению, стараясь запомнить все и проанализировать. В просторной квартире находились только официальный состав верхушки и — взгляд остановился на вдумчивом Кисаки — неофициальный серый кардинал. Захотелось смеяться — недавно Казутора мерзко шутил про Кисаки, раздраженный деятельностью зарвавшегося, хоть и умного пацана, что было тяжело сдерживаться, несмотря на всю свою титаническую выдержку. Харучие в ту ночевку не мог отсмеяться минут двадцать, подстрекаемый заебанным выражением лица Торы и его же проклятиям, скатывающийся в откровенное шипение. Харучие его не совсем понимал, — ему благополучие Тосвы было до лампочки, — но он видел, что Тора частенько нервничает. Из-за нервов Тора устает и начинает клевать носом, пытаясь не уснуть, потому что ночью сон не идет, а когда он в таком состоянии, то начинает вздрагивать от страха даже от прикосновений Харучие. Харучие не нравится, когда Тора нервничает. Поэтому с Кисаки нужно что-то делать. Изана обернулся к Кисаки, соглашаясь с планом. Раздражающая недоебанная сучка — как обозвал его в мыслях Харучие — победоносно оскалилась. Харучие с мучительным вздохом мысленно начал набрасывать план огромного дотошного отчета без капли конкретики для Майки и краткий, говоращий четко по делу — Казуторе. То, что он готов уживаться с Майки в одной банде без очевидных ссор и драк, не значит, что он станет менее сучным для окружающих. Особенно, учитывая его комфортную репутацию язвительной псины Казуторы. Красная, словно тряпка для быка, куртка Поднебесья раздражала. Харучие хотел вернуться к привычному черному. И уйти к Казуторе на ужин. Да… Кордон блю на ужин было бы самое то прямо сейчас. Или курочка в духовке с картошкой. Харучие встретил урчание живота с отчаянием. Черт.

***

Вообще, странности за Казуторой Харучие заметил еще при первой встрече. Харучие не мог сказать в чем именно заключалась эта странность, но списывал это со счетов, предпочитая думать, что Казутора просто немного необычный человек. Харучие никогда не был социальным ребенком из-за обязанности старшего брата, навешанной на него Такеоми, что давила на него. Поэтому Казутора принялся им легко, и Харучие не задумывался о привычках друга. Но привычки были кричащими. Харучие заметил, когда пришел в гости к Торе впервые, что Казутора старается ходить бесшумно и медленно, будто заходя в логово тигра в бессильной попытке не спугнуть зверя и не получить за это; что Казутора улыбался своим родителям словно женщина с портрета — Мона Лиза — с недавней экскурсии; что говорил тихо и размеренно дома и чуть громче на улице, но никогда не повышал голос, отдавая предпочтение язвительным тонам и осуждающим ноткам; что, когда Харучие начал потихоньку расти и перерос друга, Тора начинал вздрагивать от прикосновений и излишне эмоциональной речи; что походка была у него мягкой и грациозной, женской, четко поставленной. Харучие и тогда списал все странности на нет, напуганный страхом единственного друга, принявшего его со шрамами и поддерживающего во всем. Харучие экстренно учился быть идеальной тихой гаванью Казуторы, с которым он бы точно никого не испугался. Это было эгоистично, но приятно осознавать, что человек принадлежит ему одному, хоть он и знал, как к таким собственническим замашкам относится сам Тора. Но ничего не мог поделать. В конце концов, уравнение Тора равно мой человек сформировалось в голове, и Харучие принимал новых людей в жизни друга крайне плохо, бесконечно язвя и якобы шуточно угрожая. Харучие утешался мыслью, что Тора чувствует себя комфортно только с ним. Иногда Харучие себя за это ненавидел, но чаще — понимал, что если бы не Тора, то он был бы задавлен под собственными комплексами и сломлен разочарованием Такеоми. Казутора был для него такой же тихой гаванью, что и Харучие для Торы. И Харучие эту мысль лелеял, принимая свою одержимость.

***

— Ну, — начал Казутора, лениво размешивая в горячем чае сахар теплеющей ложкой. — Я сообщил обо всем Шиничиро, дальше уже не моя забота. Харучие, пялившийся на полупрозрачную алую шпильку в виде пиона в густых волосах с момента как зашел на кухню, заторможенно кивнул. Казутора продолжил, не обращая внимания на рассеянность Акаши: — Я бы сказал Майки, но с ним всегда дела идут туго, и ему надо сначала, ну, знаешь, повыебываться, — Казутора передернул плечами, скривившись. Харучие сосредоточил внимание на тихо звякнувшей сережке в виде цветка колокольчика в ухе юноши, зависнув на ряде гвоздиков с розовыми камешками. Харучие не знал откуда у Торы столько любви к ярким девчачьим цветам, но не осуждал. Казуторе шло все и дело было столько не в его внешности, сколько в естественности. Казутора мог накрасить губы яркой красной помадой, рисовать сложные рисунки на веках, даже юбку надеть и выглядело это так, словно он родился для этого. Казутора был красивым и женственным, имел девчачьи привычки и фобии, злился из-за сломанных ноготков и некрасивых конспектов, и ему это шло, он этого не стеснялся. Иногда Харучие жалел, что Казутора не родился девушкой. Но ему нравилась эта индивидуальность в друге, из-за чего он давил в себе эти мысли. — Но, знаешь, на месте их деда я бы просто схватил всех оболтусов и потащил в психушку — у всех мелких Сано поголовно беды с башкой, — Казутора оставил ложку в покое, не вытаскивая ее из большой кружки. О чем, конечно, пожалеет позже — когда металл нагреется. Харучие угукнул, подпирая щеку ладонью. Его кофе с молоком уже остыл. — Эму тоже можно — для профилактики. Может, идиотизм воздушно-капельным путем передается, — мстительно добавил Тора, потягиваясь рукой к еще теплым синнабонам. Харучие уставился на тонкое запястье с множеством фенечек и простых металлических цепочек. Одна из вторых висела на его шее, кривенькая и косоватая, но Харучие любил ее. Зря, что ли, потом Казутора слезно жаловался на то, что понаставил себе медных мозолей, пока пробно делал одну из подобных цепочек. Харучие подумалось, что Казуторе бы пошло это — работать в будущем тем же ювелиром. Или, — он припомнил сестер Мицуи, абсолютно счастливых после получения сложных звенящих шпилек-колокольчиков, — делать канзаши, даря людям восторг. — Но я не мог сказать Шиничиро: «да бля, просто возьми двух долбоебов и своди к психотерапевту, пусть таблеточки попьют и травку потрогают», тем более сейчас зима… — Казутора отвлекся от мысли, переводя взгляд к окну. Харучие закивал, вспоминая об еще одной особенности Казуторы — отвлекаться от темы, но быстро возвращаться обратно, если слушать. Сначала было сложно привыкнуть к этому, но сейчас Харучие мог назвать себя мастером. — В общем, ты понял. Все Сано придурки, — скомканно резюмировал Тора, вгрызаясь в мягкое тесто зубами, внезапно раздраженный всей ситуацией. Харучие замычал согласно, абсолютно влюбленный в эти маленькие привычки. Но его можно понять. Они не виделись две недели, Харучие из себя на пороге выжал только «привет» и «это пиздец», заебанный в край и разозленный, а дальше Тору понесло. И Харучие мог спокойно взять себя под контроль, успокаиваясь под гневную тираду. — Но у меня плохое предчувствие, — пробормотал Тора, хватая Харучие за пальцы руки, лежащей на столе. Пальцы под щекой Харучие дернулись от неожиданности. Харучие любил тактильный контакт, но что среди родственников, что среди членов банды это не было распространено. В итоге Казутора оказывался единственным, кто легко принимал липучку Харучие. На душе стало тепло. Харучие прикрыл глаза, сосредотачиваясь на движениях чужой руки. И весь мир может подождать, пока он передохнет в мягком покое Торы.