Каменные рассказы

Я поджигаю письмена. Первая спичка. Вторая спичка. Я обжигаюсь, я боюсь обжечься, но я не нервничаю. Письмена долго не хотят загораться. В этих письменах — часть моей души. Измученная часть, исстрадавшаяся, иссушившаяся от самой себя и от других факторов. Письмена впитали в себя эту часть. Они стали этой частью души. Получается, я её и поджигаю. Обычными спичками. Они долго не хотят загораться, но вот — первый маленький огонёк уныло пополз по клетчатой бумаге. Мои слова, строчки, буквы, выведенные словно в параноидальном припадке, медленно сгорали. Они не сгорали быстро и стремительно; нет! Огонь пожирал их медленно, но не мучительно для меня. Каждая деталька страницы преображалась из белого в чёрный цвет, а затем и в серый. Последняя стадия маленькой смерти — пепел. Я поджигаю снова. Вокруг груды бумаг уже валяются штук пять точно погибших солдатиков — обуглившихся спичек. Но я не собираюсь сдаваться. Моя часть души горит странными красными линиями ещё не потухшего огня. Мне подсознательно хочется, чтобы они сгорали подольше. Я не могу одной спичкой оборвать всё то, что копилось месяцами. Я поджигаю письмена. Последней спичкой. Удачно и неудачно. При контакте с кислородом письмена снова вспыхивают красными нитками. Они всегда будут так гореть? Нет. Не будут. Я верю. Я собираю остатки письмен в пакет. Завтра я окончательно с ними распрощаюсь, и они улетят в небо на большом костре. Ну а я сделала все, и я довольна собой. Я подожгла письмена.

***

Во сне мне не будет сниться огонь, хотя было бы неплохо. Пепел оседает на дне; пепел похож на старые тени. Всё стало пеплом, всё будет пеплом. И мне бы, конечно, хотелось поджечь всё с одного лёгкого движения; но это всё я слишком долго лелеяла, раз оно стало частичкой моей души. Я представляю костёр и пылающие в нём остатки письмен. Я мысленно раскладываю колоду карт; я давно хочу купить себе таро. Пора идти. Я боялась обжечься от спички; обожглась, но от этого маленького касания огня на моём пальце ничего не осталось. Я боялась. Но я не боялась поджигать письмена. И не боюсь. Я хочу, чтобы всё стало пеплом и унеслось в небо. Я писала долго, я писала старательно; я называла в письменах себя по-иному, по-другому; я ненавидела себя в этих письменах. Больше я не хочу себя ненавидеть. Я хочу быть счастливой. Хочу покупать дурацкие и почти безвкусные капкейки с лягушками — черничной начинки там всего маленькая капелька. Я хочу гулять и слушать песни так, чтобы они больше не возбуждали во мне болезненные воспоминания. Я хочу красить губы тёмной помадой и подкрашивать глаза так, чтобы моя мама морщилась и называла мой стиль «мужицким». Я и до этого могла это делать, и делала это с удовольствием; но я не была свободной. Письмена, письмена; длинное письмо, которые никогда бы не дошло до адресата — вот, что меня почти освободило. И душа моя ныне чистая и беспепельная, как мамина сковорода, в которой я сожгла частичку моей души.