Drugs

Улица освещалась всевозможными фонарями, лампочками и гирляндами в честь годовщины свадьбы графа Дерута. В честь второй свадьбы. Кейлу недавно исполнилось пятнадцать. И он наконец перестал притворяться. Потому что? Он так устал улыбаться, когда на душе так холодно и паршиво, устал отвечать на вопросы мачехи и сводного брата, будто он им что-то должен, когда на самом деле они просто пришли и разрушили его жизнь. Кейлу пятнадцать, он уже взрослый, даже по меркам высокомерных аристократов, на которых он никогда не хотел быть похож. Он взрослый, однако он хочет вернуться в свои пять, шесть, восемь лет, когда Рон не казался таким холодным и равнодушным, когда его отец оставался отцом… Пытался, по крайней мере. Кейлу пятнадцать, но ему хочется снова стать ребенком. Забыть это ощущение пустоты и ненужности, которое съедает его который день (возможно, это чувство в нем было всегда). — Это же Молодой Мастер Кейл! Что вам нужно в таком месте? — Кейл выбрал этот бар неслучайно. Он располагался на главной улице столицы графства, и каждый посетитель наверняка расскажет его отцу, что делал его сын и вроде наследник. Кейлу вдруг стало так плевать. Он заказывает бутылку самого дорогого вина и идёт к самому удалённому от других столику, чтобы хотя бы здесь побыть в одиночестве. (Он в который раз не замечает или просто не придает особого значения тени своего слуги, мелькнувшней следом за ним). — А вам не рано ли, Молодой Мастер? — довольно презрительно спрашивает человек, встретивший Кейла у входа, все равно ставя на стол перед юношей нераскрытую бутылку и бокал. «Моя мама умерла, когда мне было восемь». Кейл этого, конечно же, не говорит, потому что иначе все наконец-то вспомнят об этом. Хотя зачем им помнить? Кейл не отвечает, хмуро смотря прямо на хозяина бара. Мужчина уходит, замечая в этом взгляде лишь презрение, когда на деле там сияла лишь пустота и воспоминания. Ах да, люди же всегда любили не понимать. Чужие чувства ли или что-то другое, но пока дело касалось другого человека? Люди оставались слепы, глухи и немы. Что ж, Кейл это знал всегда (он узнал об этом совсем недавно). «Моя мама умерла, когда мне было восемь», — опять думает Кейл, отодвигая ненужный ему бокал в сторону и открывая бутылку, сразу же делая большой глоток прямо из горла, даже не кашляясь от неожиданно кислого вкуса. Кейл всегда ненавидел кислые продукты… Интересно, тогда почему он делает ещё один глоток? Возможно, потому, что так его голова приятно туманится, а чувства притупляются? Или потому, что тогда можно оправдать невольные слезы и кружащуюся голову? Кейл не вспоминает, что Джур Темз всегда заставляла его пить кислый лимонный чай. Возможно, именно поэтому Кейл и пьет сейчас это кислючее пойло, стараясь поймать знакомые нотки, которые связали бы его с его возлюбленной матерью снова. Возможно… Но кто знает наверняка?

***

«Моя мама умерла, когда мне было восемь», — думает и думает Кейл с красными щеками и уже третьей бутылкой в немного дрожащей руке. «А мой отец привел в дом другую», — в мыслях так чертовски пусто, слезы давно высохли, а алкоголь все ещё туманит разум. Кейлу все ещё пятнадцать, а его матери все ещё тридцать шесть. Ей было столько в день, когда она умерла. Но она все равно оставалась красивой. Кейл усмехается и делает очередной глоток, который вроде должен сделать вещи хуже, но все происходит наоборот: тело ватное, руки почти не слушаются, однако Кейл понимает все, что с ним происходит, и даже больше. Он помнит и как Рон бормотал что-то о «щенке» и «госпоже, которая наверняка не одобрила бы»… Однако Кейл притворяется пьяным, буянит и вроде даже запускает бутылку в угол, где совершенно нет посетителей. Когда на следующее утро ему никто не говорит ни слова о его поведении, Кейл понимает одну простую вещь. — Ему в самом деле нет дела до своего сына… Кейл не может винить человека, который потерял возлюбленную… Однако он в праве винить отца, который вместо заботы о нем, своем единственном (тогда ещё) сыне выбрал горе по умершей женщине. Женщине, что была единственным дорогим человеком и для самого Кейла… Однако Кейл просто хочет, чтобы о нем заботились. И чтобы его любили… Кто же знал, что это приведёт к желанию умереть?

***

Кейлу семнадцать, однако это ничего не меняет. Он пьет самые дорогие вина в самых дешёвых забегаловках, чтобы потом швырять их в самых отчаянных подонков. Он совсем недавно понял, что умереть отбросом — счастье, которого такой ублюдок, как он, достоин, но… Но ему все никак не везёт. (Кейл достоин всего ебаного мира, однако поздно сожалеть). В очередной такой день Кейлу предлагают наркотики. Он не мигая смотрит на протянутую таблетку и решает попробовать, прекрасно чувствуя ауру Рона за своей спиной за пределами бара. Его уносит непозволительно быстро, однако Кейл всё равно рад. Потому что так ярость хоть немного отступает, уступая место отчаянию. Надежду он утратил давным-давно. И сейчас (он девять лет живёт в диапазоне между отчаянием и надеждой) ему наконец-то надоедает. Образы, выдуманные одурманенным сознанием, заставляют смеяться, и Кейл смеётся на самом деле на пустой дороге, которую уже не освещают ни фонари, ни гирлянды. Он опять напился в день годовщины четы Хенитьюз, и его тошнит. Вот только не от выпитого алкоголя, что все меньше и меньше действовал на привыкший организм, и не от таблеток, что все ещё действовали. Его тошнит от реальности, в которой его мать мертва. — Она умерла, когда мне было восемь! — в который раз за вечер и последние пять лет шепчет Кейл.

Isn't it lovely?

— Что такой красавец делает совсем один в таком месте? Хочешь поразвлечься, дорогуша? — раздается неподалеку от Кейла голос, от которого тошнит только сильнее. Кейл всегда знал, что прекрасен. Красные волосы алее заката, тонкие запястья и стопы, бледная кожа, по которой так и хочется провести языком, оставить свежие отметки зубами, губами и даже руками. Кейл всегда знал, что его будут хотеть жадно, раздевать глазами, похотливо зазывать внутрь какой-то дешёвой гостиницы. И Кейл всегда знал, что скажет в ответ. — А не пойти бы тебе нахуй? Сними себе шлюху, раз девушки не дают, — и Кейл смеётся, даже не прицеливаясь бросая полупустую бутылку в сторону мерзкого голоса. Кейл всегда знал, что никогда не продаст свое тело, даже чтобы позлить отца. Кейл выше этого. Хотя он врёт.

Heart made of glass…

Сердце Кейла — самое крупное стекло, которое сломала смерть матери. Которое сломалось под напором свадьбы, знакомства с «братом», рождением сестры, годовщиной, банкетом, банкетом, банкетом, где все обсуждали, смеялись, упоминали женщину по имени Джур Темз всего раз, а потом поздравляли с рождением дочери, с новым поместьем, и далее, далее, далее…

My mind of stone…

Однако разум Кейла — самый твердый гранит, добываемый его семьёй столько лет. Кейл пьет самый дорогой алкоголь, перестает брать из рук незнакомцев таблетки, потому что просто боится потерять самого себя, но внутренняя борьба продолжается. Кейл продолжает, продолжает, продолжает, однако его отец (Дерут Хенитьюз, и этим все сказано) все ещё даёт ему деньги, чтобы откупиться, и Кейл… Кейл устал пытаться.

Welcome home.

Он не винит ни мачеху, ни брата, ни малолетнюю сестру за то, что он перестал принадлежать их семье. Ему так бесконечно жаль, что он не может стать частью этого дома… Ему так бесконечно жаль!

И вперёд по новой!

Кейл уже не в силах остановиться. Он пьёт и буянит, уже не стараясь привлечь чужое внимание, потому что все, что он пробовал, оказалось бесполезно. Так зачем пытаться ещё? Зачем привлекать внимание, когда тебе это уже и не нужно? Кейл устал притворяться, он устал чего-то хотеть, когда все, что ему нужно — его возлюбленная мать и, пожалуй, любовь отца? Кейл честно признается, что ему достаточно Джур. Все, что ему нужно… И чего ему всегда не доставало. Кейл уверен, что врёт. Он. Никогда. Не признается. Во лжи. — Я просто хочу переродиться в мире, где моя мать жива… Я что, так много прошу? — шепчет он в один из тех самых дней, засыпая прямо за столом в баре, не обращая внимания, как прямо на полу стукаются друг о друга пять пустых бутылок вина. Когда спустя почти тридцать лет Кейл открывает глаза и видит в зеркале немолодого мужчину с черными волосами и глазами чернее ночи, он понимает: нужно быть осторожным в своих желаниях. И если ты уйдёшь… Я не закрою дверь.