Mr. Brightside

Mr. Brightside – The Killers

Animals – Maroon 5

Payphone – Maroon 5

You don’t mean anything to me – Simple Plan

Jet Lag – Simple Plan

Torna a casa – Måneskin

I knew you were trouble – Taylor Swift

Так как раньше – Нервы

Кому ты звонишь – Нервы

Потери – Нервы

Блядская Россия, гребанный русский язык и тошнотворный Осаму-Мать-Его-Дазай, кривляющийся и нелогично дергающий конечностями под орущую по барахлящему радио песню на переднем сидении темной Toyota. Гребанный август, ебучая Брянская область и ебанные российские дороги. Чертов дорогущий бензин, блядский маузер в бардачке и хуевые фальшивые документы, по которым хуй купишь эту блядскую российскую «Балтику» или что там еще они пьют. Блядская Россия, ебучая Брянская область и Мори-блять-откуда-у-него-вообще-тут-связи у них то у самих связи в принципе нет. Чертова политика, из-за которой их отправили за какой-то там наличкой в какое-то отсталое полурасхуяренное село в не менее отсталой и разваленной России, и чертов Осаму Дазай, не затыкающийся, кажется, ни на секунду. – Чу-у-у-уя, а ты в курсе, что Россия на третьем месте по числу самоубийств среди мужчин? Накахаре абсолютно поебать. И на самоубийства, и на Дазая, и на ту Kia, которую он похуистично обогнал на этой пустой трассе, выжимая из машины чуть ли не 140км\ч и совершенно не волнуясь улететь в кювет, потому что в крайнем случае хотя бы это пугало заткнется минут на 20. Он узнает мотив The Killers по радио и устало проводит по лицу, продолжая следить за дорогой поверх темных очков. Окна открыты, но даже такой лютый вечер и включенный кондиционер не спасает от аномальной жары и духоты, и это бесит. Накахаре абсолютно наплевать на самоубийства, орущую на всю машину магнитолу и болтающего на соседнем сидении пристегнутого кстати кое-как Осаму, потому что ему хочется в душ, а даже до ебучего Смоленска (он очень надеется что правильно повторил название за не менее охуевшим навигатором) еще километров двести и опять придется мыть голову в раковине на заправке и питаться сплошными батончиками и нагретой на солнце отвратительной газировкой, и он утешает себя мыслями о том, что если он резко затормозит, эта раздражающая физиономия въебашится своей мордой в стекло. Ебучая Россия. – В данный момент я готов пополнить эту статистику, если ты не заткнешься. – Ой, кто-то просто голодный. Может тебя покормить, Чу? Накахара даже не отрывает взгляда от дороги, чтобы отвесить пассажиру подзатыльник. Из них двоих и так только он ведет эту ебучую машину из-за чего им ехать априори на день больше, пусть завалит хлебало и не выебывается. Когда их сюда отправили, можно было хотя бы оставить координаты для места встречи. Но нет. Это же слишком просто, конечно. Им же заняться нечем, кроме как отскребать от пола и каблуков чьи-то мозги. Поэтому им пришлось объехать ту тучу ебучих деревень с более или менее похожим названиями (Серьезно, Верхние Бревна и Нижние Бревна, Накахара ебал эту жизнь и эту страну), чтобы поймать хоть какую-то сеть приходилось буквально прыгать по крыше машины или того хуже забираться на дерево и сидеть там с телефоном, пытаясь связаться с каким-либо координатором и, а еще постоянно, постоянно удерживаться от желания врезать Дазаю. А все руководства, которые они получили от Мори, было приблизительно «В России есть деревня, там мои несколько лямов, они мне нужны вот прям сейчас, а потом еще заедете по дороге в Питер, а потом уже из Шереметьево (это отвратительно звучит с японским акцентом) обратно». Хуйня вопрос же, правда. Чертова наличка, чертовы завтраки на заправках, чертовы русские, чертовы деревни. Чертова тупая Toyota, на которой мешают гнать невъебавшиеся никуда ГАИшники (которым нельзя, Чуя, просто вышибить мозги, мы же здесь не за этим, правда?) и понатыканные по лесу камеры, чертова погода, от которой нихуя не знаешь, чего ожидать, и чертово радио, от которого этого чертового Дазая штырит похлеще, чем от ЛСД. Чертовы косые взгляды не сколько из-за национальности, сколько из-за длинных рыжих волос, явно дорогой куртки (на ней, что, блять, написано?! Да, написано, Чуя) и довольно беглого английского, от которого каждый третий начинает презрительно кривиться и шипеть на русском что-то, что переводчик уверенно распознает как «понаехали тут». Чуя привык, что в Америке на заправках, в мотелях, в круглосуточных на трассах, в конце концов, всем абсолютно поебать, кто ты, как ты выглядишь и что ты делаешь у них в туалете, если только ты не валяешься там в собственной блевотине, неудачно скурив косяк другой. Здесь ему хочется взорвать нахуй и заправку, и магазин, и лес поблизости каждый раз, когда очередная продавщица провожает его презрительным взглядом поверх своего «Cosmopolitan» с полуголой звездой пятой величины на обложке. Хотя к уже неделе пребывания в этой… кхем… стране, ему уже абсолютно поебать. Он даже готов согласиться на тот максимально тупорылый спор с Дазаем на то, кто сможет спиздить вещей с заправки на большую сумму. Настолько здесь ему скучно, понимаете. Он уже почти по привычке запихивает волосы под кран, наплевав на сохранность любимой футболки с группой Metallica, потому что в такую жару даже это не спасет, скорее для приличия пытается потрясти бутылку с жидким мылом и забивает нахуй, ногой открывая дверь, явно поеденную какими-то клопами. Не глядя ни на кого оплачивает бензин и еще одну бутылку колы картой, и устало утыкается в сложенные на руле руки (предварительно перепарковав машину), пытаясь поспать десять минут, пока эта ебучая мумия разгуливает по магазину в шортах, авиаторах, шлепках и гребанной футболке с надписью на русском с наиебейшим пошлым контекстом. И при этом на него все равно не смотрят так, как на Чую, какого хуя. Пассажирская дверь раздражающе хлопает, и ему под нос пихают что-то холодное: – Ну что, соскучился? Накахара устало смотрит на пачку замороженного баунти и мрачно вздыхает, заводя машину: – Серьезно, баунти? Так по-гейски. Широкая усмешка. – Ну да, поэтому он и тебе, куколка. Чуя скорее автоматически пихает его локтем, вскрывая пачку и выруливая обратно на трассу. Скоро два часа дня, они и так вряд ли сегодня доберутся до Питера. Гребанная Россия, гребанный навигатор, гребанная наличка и гребанный ящик балтики, занимающий половину заднего сидения (и с которым всю дорогу развлекается Дазай, когда отвлекается от магнитолы). Оставшуюся половину места, кстати, занимали гремящие номера и катающийся туда-сюда шуруповерт, потому что им же нахуй не надо, чтобы кто-то понял, откуда взялась эта тачка, правильно. А еще гребанный Monster, и это буквально все, на чем держится Чуя, потому что еще немного и прерогатива съехать в лес и поспать покажется ему пиздец охуенной. А еще его раздражают слишком светлые руки без перчаток, лежащие на руле. Ну или одна. Похуй вообще. Но в перчатках тут не слишком походишь. Во-первых, потому что пиздец жарко. А во-вторых, потому что так на него точно смотрят, как на долбоеба, а его и так это заебало. Ну а еще потому что этот чертов Осаму точно их снимет при первой возможности. Накахаре абсолютно поебать, насколько громко Осаму (почти, кстати, не фальшиво, будь он проклят) поет под Simple Plan, какое ограничение скорости он проигнорил десять минут назад и что им вообще нужно в этом долбанном СПБ, потому что он не спал последние двадцать часов (потому что им пришлось лишние два часа тупо избавляться от парочки трупов, потому что Босс сказал без грязи, вам же не сложно) и ему явно это не светит, пока не стемнеет и они не найдут мотель, который принимает или карты, или доллары наличкой без криков на русском в подсобку. Накахара может думать только о кровати, и ему абсолютно похуй, будет она с клопами, без постельного белья или со сложенной простыней вместо подушки, и нет, Осаму не вписывается в этот план по крайней мере до тех пор, пока не избавится от запаха сигарет и не даст ему поспать хотя бы несколько часов. Осаму пиздец любезно сваливает в супермаркет через дорогу и возвращается оттуда через полчаса с двумя коробками подозрительной лапши с овощами (спасибо, что не попытался отравить меня местным мясом) и бутылкой дешевого вина (ты что еблан мне за руль утром, расслабься, Чу-у-уя, всем плевать). Конечно, этой долбанной мумие совершенно не жарко, поэтому он абсолютно блять беспалевно, ага, сдвигает кровати, пока Чуя пытается избавиться от запаха бензина и дешевой горчицы в наконец-то хотя бы душе. Осаму опять ноет, потому что, видимо, больше нихуя не умеет, и лезет, потому что «Ну не могу же я лезть к тебе, пока ты за рулем». – Ты же лезешь. – Да, но толку же никакого, ты только орешь «я за рулем, долбоеб»! Блядская Россия, чертов Осаму и тупая тетка в мотеле, которая пялилась на его шею, пока он молча отсчитывал купюры. Они берут тачку (которую за ночь даже никто не попытался спиздить, вау), два литра колы, обжигающую картошку и три бургера в каком-то фаст-фуде и к вечеру наконец-то добираются до Питера. Там они наконец-то, наконец-то, блять, с начала их ебучей командировки, сука, позволяют себе более или менее нормальную гостиницу, и Накахара посылает Дазая куда подальше с предложением «погулять», отсыпаясь весь вечер, пока тот сам разбирается то ли с наркоторговцами, то ли с контрабандистами… В общем, с какой-то хуйней, которая уж точно не вышибет ему мозги, и Чуе не придется отчитываться, хули этот долбоеб плавает в Неве отдельно от своих мозгов. Он появляется на пороге в половину седьмого, сразу же начиная раздражать одним своим присутствием и подозрительно широкой улыбкой, которая явно означает Ну все, Чуя, готовься вставать и куда-то идти, потому что этому долбоебу явно нечем заняться в этой ебучей, мать ее, России. – Вставай, Спящая красавица, мы идем в театр. Ну конечно. Накахара устало смотрит на него поверх телефона, пытаясь придумать, как показать свое отношение к ситуации как-нибудь еще кроме закатанных глаз. – Ебанулся? Какой, мать твою, театр? Он с непробиваемой улыбкой вытаскивает из кармана рубашки какие-то бумажки и пытается старательно разгладить то, что, кажется, в принципе никогда не было ровным. Он словно не знает, что там написано (конечно же, Чуя ему верит, ага-ага, разумеется), смотрит в бумажку и с просто отвратным акцентом произносит: – Достоевский. «Преступление и наказание». Девятнадцать ноль ноль. Звучит заманчиво, правда? Чуя предпринимает последнюю попытку: – Начало через двадцать минут, придурок. Осаму ослепительно улыбается: – Мне одолжили байк. Накахара прикрывает глаза, даже не сдерживая обреченного вздоха. За что ему это. – Это что, постановка для элиты или что? Чуя раздраженно оглядывается, даже не предпринимая попытки стянуть свою кожаную куртку, под которой так и осталась мятая после сна футболка и черные джинсы. Осаму беззаботно пожимает плечами, даже не пытаясь спрятать бинты за шарфом: – Ну это же Россия. Да, конечно, это же все объясняет. Конечно же, они не досиживают даже до середины второго акта. Во-первых, потому что от беглой русской речи у Накахары начинает болеть голова и ему срочно нужно покурить, а во-вторых, потому что орать на Осаму, распускающего руки, посреди партера оказывается пиздец как неудобно. – Ну как тебе? Чуя устало смотрит на пачку какого-то непонятного кента, которую он чудом раздобыл в центре города по каким-то подпольным ларькам, и, забив, окончательно съезжает Осаму на колени, стряхивая пепел на землю. Все равно в этой непонятной подворотне никого нет. А если что – не их дело, пусть гуляют отсюда нахуй, Накахара ебал эту командировку. – Субтитров не хватало. – Да брось, и так же все было понятно! – Все пошло откровенно по пизде, когда он начал сожалеть об убийстве. – А тебе легко судить, да, Чуя? Накахара чудом сдерживается, чтобы не обжечь этого мудака сигаретой. В Питере даже красиво. Особенно в два часа ночи на берегу Невы и подальше от блядских вездесущих туристов. Где-нибудь в подворотне с гулко шатающимися металлическими воротами, заглушающими сиплую ругань, и все еще нагретым асфальтом, на который наплевательски свалены вещи. Особенно после недотраха в каком-то переулке, еще одной пачки кента, бутылки дешевого непонятного алкоголя и недушным номером в гостинице с даже кондиционером, настолько все шикарно. Тачку они бросают где-то в городе, предварительно прикрутив какие-то непонятные номера (а остальные бросив в первой попавшейся мусорке), и покупают два билета на Сапсан, потому что Чуя ебал эту поездку через какой-то восхитительный «Великий Новгород», «Боровичи» и «Тверь». Как много прекрасных рифм можно придумать к этим названиям, правда? Правда даже «Сапсан» умудряется заебать Накахару за эти рекордные четыре с половиной часа просто из-за того, что из-за сидений болит шея, чтобы поспать приходится облокотиться на пропахшую сигаретами мумию, а она не упускает шанса поныть, что лучше бы они взяли нормальный ночной поезд с СВ, а не вот эту вот хуйню, на которой разъезжают исключительно актеры из порно и конченные мазохисты. Но Накахаре уже, если честно, просто похуй. Блядская Россия, блядский Сапсан, блядский рейс, до которого еще целые сутки, блядская Москва. Блядское «ну раз уж вы все равно там…» и блядский Осаму, который опять делает вид, что ему поебать. Накахара снова мечтает исключительно о нормальном мисо, свежем сашими и нормальном вине (интересно, сможет ли его порадовать Москва хотя бы этим?) и устало упирается лбом в стену, смотря на тяжелый маузер. Дазаю откровенно похуй на то, что им надо вышибить (или по крайней мере поугрожать вышибить) кому-то мозги, он развлекается, слушая Гарри Стайлза и песенки про суицид и наркоту, совершенно не обращая ни на что внимания и напоминая ебанутую креветку, кружащую по этажу недостроенной многоэтажки, по которой носилась исключительно бетонная пыль, от которой слезились глаза и хотелось чихать. В какой-то момент Чуя не выдерживает этого мельтешения перед глазами и резко дергает истеричку за футболку, роняя на пол у стены рядом с собой. Осаму лишь морщится, вытаскивает из уха один наушник и с искренним недовольством смотрит на него: – Ну что? Действительно, блять. Чуе очень сильно хочется врезать ему прикладом по башке, а еще уронить нахуй со здания, ну или просто высказать все, что он, блять, о нем думает, но он лишь машет на него рукой и поворачивается, думая, почему у него нет с собой винтовки. – Ничего. Вместо ожидаемого нытья ой зачем ты меня отвлек, ему пихают второй наушник, и Накахаре уже так похер, что он даже не может отказать, пытаясь вникнуть в текст очередной песни то ли grandson, то ли Blind Channel. Конечно же без отмывания пола от крови и кусков органов не обошлось. Им же некуда торопиться, правда. У них есть по лишней паре кроссовок, потому что эти испорчены в мясо (буквально) да и носить их не хочется от слова «нихуя». Чуя хочет послать все к черту и бросить этот труп прямо так, но Осаму хватает его за футболку и тычется носом куда-то в шею, забираясь руками под испорченную окончательно футболку: – Расслабься, этот последний на сегодня. Хочется ответить что-то нецензурное, но Накахаре уже тупо похуй. Он не помнит, как они купили бутылку колы и виски, как смешали и то и другое, и как вообще оказались где-то у метро в какой-то пизде от центра города рядом с памятником какого-то непонятного ху… мужика, без единого представления, во сколько их рейс, какой аэроэкспресс и откуда им нужен (потому что ясен хер из такси их в таком виде попрут нахуй. Или не попрут. Если водила будет в таком же состоянии, может даже поделиться) и что за хуйня вообще происходит. Осаму курит что-то дешевое и ужасно отдающее ментолом, пока Чуя пытается понять, нахуя ему вообще это нужно и что они тут забыли. Но когда-то даже эта бутылка должна была кончится. Так же, как и его терпение к этой стране, поэтому он посылает нахуй всех косящихся прохожих и облокачивается на Дазая, прикрыв глаза и глубоко вздохнув: – Так во сколько… там… этот ебучий… рейс? – Успеем, – абсолютно похуистично отмахивается Осаму, поднося к его губам сигарету. – А если что, улетим следующим. Чуя раздраженно давится дымом и морщится: – Предлагаешь спать на скамейке в аэропорту? – Нам не впервые. – Ебучий оптимист. Эта страна вообще нахрен отбивает возможность формулировать мысли, но Накахаре уже тупо похуй. У них одна спортивная сумка на двоих, в которой валяются какие-то фальшивые лицензии, куча бабла наличкой и последняя пачка сигарет, билеты в телефоне, а телефон скоро безбожно вырубиться нахуй, от последних нескольких дней за рулем болят руки и шея, а погода все еще не располагает к нормальному существованию. Одна сигарета на двоих – нихуя не романтично, потому что, во-первых, неудобно, а во-вторых, еще и заканчивается быстро, но доставать вторую не хочется. Им обоим абсолютно похуй, насколько по-бомжатски они выглядят (не в НЙ, но здесь тоже атмосфера располагает), можно ли здесь курить или нет (ты где здесь детскую площадку увидел, кретин, это орудие массового поражения, а не качели) и опоздают они на этот ебучий самолет или нет. У Осаму обкусанные губы и от него несет ментоловыми сигаретами, но Чуя уверен, что у него тоже, поэтому им обоим поебать. Какая-то проходящая мимо бабка кричит что-то, что в переводе не нуждается, но Дазай отмахивается от нее, кажется, ткнув средним пальцем ей вслед. Накахара еще раз кусает этого мудака за нижнюю губу и отодвигается, вскинув вверх руку. Пару секунд пытается сфокусироваться на чужом лице и еще десять сформулировать мысль. – Самолет. Сформулировал. Осаму кивает. – Да, надо бы, наверное. Их чудом впускают в метро.        Конечно же, они встречают рассвет на скамейке в аэропорту. Всем все равно похуй, какого черта один парень лежит на спортивной сумке (с кучей бабла, круто же, правда, Чуя?), лениво перебирая волосы другого, развалившегося то ли у него на груди, то ли на второй половине и так узкой скамейки (может легче на полу, а, скумбрия ебучая). Блядская Россия и блядский рассвет в пять ноль два.