Гори ясно, Коленька.

Счастливые крики детей, тянущих матерей поближе к ярким краскам проходящего праздника, споры пьяных мужиков, что беззлобно обсуждают какие вырастут из их сыновей великолепные воины, старики, хранящие своё молчаливое счастье за относительное спокойствие, тихо цокают, на буйства младшего поколения. Праздник, фестиваль, ярмарка, масленица! Все радостны, никто не смеет прервать веселье, иначе того ждёт наказание. Белесые волосы с пятнами сажи, начавшие откровенно вонять паленой овечьей шерстью, истерзанное плетью тело, кровь, застывшая раздражающими, тянущими кожу обрубками, которые отпадая открывают вид на уродливые шрамы от предыдущих побоев. Коля был не простым мальчиком. Эдакий шут, забытый замухрыжным цирком, состоящим из одного несчастного актёришки. Длинные белые волосы, что уже являлось не простительным для его времени, да еще и всегда заплетенные в косу. Вместо привычного укороченного мужского платья, женская юбка, красные сапоги и улыбающееся лицо Коленьки! — Сумасшедший, сгинь отсюда, пока дитё Богом дарованное, не заразил своей чумой! — кричит чья-то мамаша. Благослови её Господь, пусть сдохнет вместе со своим дитем Божьим. Поймали Колю за вороством, да за таким, что лишь посмеяться можно. Однако настолько надоело это отродье, коим являлся юноша, что решили его так спалить, добавив доказательств. Обвинили в связи с ведьмой, вот и повели на инквизицию, предварительно избив до полусмерти. — Ну как, посланник Сатаны, нравится, когда втаптывают туда, откуда ты явился? — орёт пьянчуга и втаптывает юношу в землю. — Харкай кровью, моли о пощаде, если не хочешь умирать. Моли. Живо. Шею сдавили тисками чужие грубые мозолистые руки, на глаза стало давить что-то изнутри собственной головы, конечности ноют, тянут на Земь не посильной ношей, сознание теряется где-то на веках Коли, он хрипит, но голоса нет. Сорвал, когда кричал о несправедливости. — Я не слышу, твоих молитв, отродье! — рук на шее больше не было, мужик выбросил Коленьку в сторону. Швырнул как жалкую шавку. Так и попал Коленька на столб, теперь привязанный ждёт, когда сожгут. Ноги затекли до такой степени, что выть хочется, места соприкосновения с веревкой жгут, отравляют, будто осы жалят кожу, не переставая. Запах гари. Солома вокруг его тела уже загорелась, значит и Коленькин час уж близок. Тепло подступило к ногам и стремительно начало подниматься к телу. Истеричные, безумные вопли, сдерживались полоской кожи на устах Коли. Колебания, судороги поразили его тело. Последние силы орали сопротивляться, уходить, бежать. Жутко хотелось пить. Ощущение веревок исчезло, но тело больше не ощущалось, оно было каким-то белым, слишком легким, но одновременно тяжелым. Подобие слёз хлынуло с его щек, глаза горели как внутри и снаружи, пока в конце концов мрак не накрыл его полностью. Умер хохол несчастный. Сгорел внутри масленицы в праздник. С масленицей, Гоголь.))