Heart-Shaped Box

Противно. Противно от того, что всем вокруг как будто всё равно. Осознанно взрастили коконы из костей вокруг своих голов — не уверена, что даже оставили вырезы для глаз и ушей. Зачем, если твои будни — настолько повторяющаяся рутина, что ноги готовы волочить тебя до точки назначения за счёт одного лишь спинного мозга? И гадко. Гадко от того, что хочется стать такой же. Равнодушной, с психологической глушилкой — не задумывающейся о происходящем вокруг, не отравляющей информационным потоком собственную душу. Достать воткнувшиеся в кожу, у самых вен, шипы плюща, взошедшего ещё ростком из почвы негативных мыслей — обвил руки, не даёт их поднять; вытащить прежде, чем эти мрачные чувства пленят грудину — со впрыскиванием яда в сердце, введут в продолжительную апатию, убив волю в принципе вставать с кровати и выходить наружу. Дать рост этой защитной костяной оболочке — из позвоночника и ключиц — чтобы перестать слышать и видеть. Какой смысл этих чувств, если от них больше вреда, чем простого понимания окружения? — Кексик?.. Снова она. Внешне — как всегда: кулаки с побитыми об очередного мудака костяшками, готовая к драке, по голосу — явно переживающая за моё состояние. На ней — ни единого следа тьмы. Ни единого цветка зла. — Хочешь пообщаться с порога? Настолько боишься моих эмоций? Моя спальня — заросли ядовитых ветвей. Комната, где я давала волю своим чувствам, не отличалась от заурядной пыточной — ни для меня, ни для случайно зашедшего сюда. Один крик в его сторону — и уже подвешен у потолка, с проткнутыми запястьями. Если повезёт — уйдёт от меня лишь с травмой рук, не расплатившись своей жизнью. Но у Вай — исключительный иммунитет к моей порочной флоре. — Ни в коем случае! Пусть мне голову отсечёт к херам, если попытаюсь отстраниться от тебя даже на рефлексах! Она решительно подошла ко мне, громко отстучав каблуками ботинок по половым доскам. Удивительно, как моё подсознание не послало сигнал подвесить её за ноги. — Я бы на твоём месте не зарекалась, — глухо отвечаю, даже не поднимая взгляд на Вай. — Твои ростки могут оказаться смертоноснее, чем мои. Взращённые, в оттенках красного, её растения-пороки никогда не оседали в комнате — Вай разбрасывала семена гнева на улицах и в переулках. Заталкивала их в глотку подонкам — выжигала их изнутри. — С чего это? Однако, когда город спал спокойно, семена некуда было девать. Их выбрасывалось больше, чем шло на пытки преступников, а оставлять их в тренировочных залах после выпуска пара ставило под угрозу жизни других. Витавший в воздухе, выпущенный дух ярости Вай имел свойство заражать других. Поэтому она научилась держать их в себе — поднаторела в сдерживании своего разрушительного характера. Но рано или поздно — будет вынуждена выпустить его наружу. Ради целостности психики и тела. — Твой характер, Вай, он более... «взрывоопасный». Ты привыкла сдерживать себя — но накопление отрицательной энергии хуже, чем её регулярный выпуск. Яд, что ты хранишь в себе, может убить. Я не боялась подхватить её эмоции. Если и заражусь — выжгу свой плод отрицательных эмоций на корню. Я боялась, что своей выдержкой она выжжет саму себя. С падением мысленного барьера — утонет в накопившейся злобе. — Да брось! Думаешь, меня сведёт в могилу мой же гнев? Пускай рискнёт — обесточу его своими чувствами к тебе! Я не успеваю среагировать на её выпад — на её крепкие, заключившие меня в объятия руки. Которым мои иглы — от плеч до запястий — пускают кровь, впиваясь в рукава куртки и голую кожу ладоней. — Вай, идиотка! — кричу я что есть мочи. — Шипы! Она упомянула о «чувствах ко мне» — имела в виду любовь? Я забыла, что значит «любить» — то, что я испытывала к Вай, сейчас можно описать лишь как вину. Вину за то, что она влюбилась в меня. За то, что продолжала любить такого слабого, отравленного деструктивными мыслями человека, как я. — М-мне не больно, Кексик, — уверяет, подрагивая от очевидно неприятных ощущений. — «Тихий Омут» нанёс столько ран моему телу — как изнутри, так и снаружи — что хватит на всю оставшуюся жизнь. Я и представить не могла, через какие пытки Вай прошла в той тюрьме. Однако они её не сломали — закалили. Усеяв душу с разумом лишь большим количеством семян гнева — плоды которого она всё время запирала в себе в необходимые периоды. — Поэтому ты научилась сдерживаться? — спрашиваю дрожащим от подступившей горечи голосом, стоит ей, раненной, от меня отстраниться. — Научилась не поддаваться попыткам отравить своё сознание? Я убеждена, что душа уязвима к любому внешнему воздействию — скрывать нарывы на ней вынужден сам человек. Осознанно делая вид, что с ним всё в порядке — создавая психологический щит. Но если другим удалось впустить и дать рост плющу даже в границах его разума — он будет обречён на смерть изнутри. И в таком случае ему будет необходим кто-нибудь рядом. — Именно, — уйдя в долгие размышления, уже и забываю, о чём спрашивала Вай. — И я намерена впустить в твою душу ростки той же выдержки. ... Ах да, что-то про сопротивление негативному удобрению разума. — Хочешь посадить меня в тюрьму? — с вымученной улыбкой пытаюсь снять тяжесть нашей беседы странной шуткой. В ответ — неодобрительно хмурится, но вскоре — обхватывает ладонями мои свободные от растений щёки. — Да, Кексик. В тюрьму своей любви. Если позволишь. Она плавно подаётся ко мне, наклонив голову — аккуратно смыкает наши губы, будто опасается из-за спешки и решительности получить резкий отказ. Его и не было в моих мыслях — разум переполнял лишь диссонанс. Вкус губ Вай показался в новинку, несмотря на то, что мы уже давно в отношениях. Я будто забыла вкус любимой сладости, которую попробовала давно и лишь однажды — будто целовалась с Вай ещё в прошлой жизни. С другой стороны, как не делить жизнь на «прошлую» и «нынешнюю», когда оттенки мироздания меняются в момент? Когда на первый план выходят «тёмные» и «красные»? Хотя, конечно, не всё, в сущности чего присутствовало «красное», такое уж разрушающее. Поцеловавшая, пытавшаяся созидать во мне хорошее Вай — прямое тому подтверждение. — Ну как? — на уровне шёпота интересуется у меня, с улыбкой на потрескавшихся губах. — Стало легче? Я не хотела ей врать. Как и мой эмоциональный плющ не желал встречать свою кончину: иссохнув — опав на кровать умершим от недостатка душевного яда растением. — Немного, — говорю, слабо веря в истинность своего ответа. — Страх от поселившегося чувства неопределённости не заглушить одним лишь поцелуем, Вай. Как двумя, тремя и так далее — тоже. Одной лишь любовью внутренние волнения не заглушить — отчаявшемуся человеку нередко нужна надежда, рождённая плодом рациональных объяснений. «Я хочу верить в наступление лучшего — но скажи мне, почему я должна верить?» И Вай оказывается готова предоставить мне эту надежду. Поделиться со мной своей верой — исключающей присутствие неких высших сил. — Кейт, посмотри на меня, — вкрадчиво произносит, переплетая пальцы наших ладоней на постели. — Ты живёшь здесь и сейчас. В каком времени ты бы ни оказалась — мрачные периоды будут всегда. А цель людей, которые положили им начало — в том, чтобы связать по рукам и ногам тех, кого они боятся. Чья воля к сопротивлению сильнее их собственной к выживанию. Ха-х, смешно... Если бы только силы общественной воли было достаточно для победы над волей индивидуальной — минуя весомость обладаемых ресурсов. — Воля к сопротивлению, что «они» подавляют моментально? — произношу, вновь стоя на краю обрыва в горькое отчаяние. — И чём же тогда её сила? В том, что она праведная? Но у Вай находится иная, более воодушевляющая характеристика: — В том, что она устрашающая. Нет ничего страшнее человека, который не готов пойти у тебя на поводу — его придётся принуждать. А чем принуждение чаще и сильнее — тем скорее произойдёт смерть души. А вместе с ней — и психики с личностью. И что с того? Психопаты, может, и мертвы внутри — но они ведь продолжают сеять смерть вовне. — И тогда... — подвожу я её к продолжению разъяснения своей цепочки. — ... у принуждающего наступает паранойя, — пожимает плечами, будто это само собой разумеющееся. — Он перестаёт доверять приближённым — даже если они такие же моральные чудища. Рассудок уходит на второй план, на первый — идёт страх. А за ним — и физическая смерть. От собственных рук или чужих — не суть важно. Признаться честно, Вай удаётся меня зацепить — точностью попадания в суть персоны, что виделась мне основным сеятелем бед. — Говоришь так, будто знаешь, кто виноват в моих переживаниях, — отмечаю, не поднимая головы. Смотря лишь на наши сцепленные ладони. — А я ошибаюсь? Не вижу её, но чувствую, как она вновь тепло улыбается. Неисправимая оптимистка, у которой мне — реалисткой с уклоном в подсознательный пессимизм — определённо стоило поучиться. — Нет. Не ошибаешься, — отвечаю, делая оговорку: — Но от этого не становится легче. Люди не погибают от проблем с психикой — способны лишь подвести себя к смерти с их помощью. Что могут точно — нанести ощутимый вред более нормальным, чем они. — Хочешь, чтобы свет опустился на землю сиюминутно? Вай кладёт руку мне на плечо, наклоняя к себе — шипы вновь впиваются ей в кожу и бордовую куртку. Но как будто уже... не так глубоко, как раньше? — А что если и так? Мой голос звучит тише и менее уверенно — сама не заметила, как её слова произвели на меня нужный эффект. Опустив глаза к предплечью — замечаю, как ещё недавно длинные шипы врастают в ядовитый стебель. — А теперь — полегче? — интересуется, намекая, что в прошлый раз я солгала лишь в угоду ей. Судя по теперешним ощущениям — она была права. — Думаю, да... — согласно киваю и наконец поднимаю взгляд на её небесно-голубые глаза. — Но что ты хочешь сказать? Поддержка друг друга — лучший способ преодоления трудных времён? Самый базовый принцип из всех возможных. Будто в более простые — из-за обычной, будничной тоски — он не применим. В тяжёлых нужно что-то весомее — по крайней мере, мне всегда так казалось. — А что не так, Кексик? — озадаченно смотрит на меня. — Для тебя «очевидное» означает «недейственное»? Во мне просыпается сильное желание улечься ей на колени — иронически, будто в подтверждение её же взгляда на вещи. Впрочем, плевать — может, я и ошибаюсь... Но шипы уже затянулись — а свободная от эмоционального яда душа требовала сиюминутной близости. Тёплой, человеческой ласки. — Может, просто немного «наивное», — шепчу, съезжая вдоль груди и торса к её сведённым ногам. Прикрываю глаза — проваливаясь в долгожданное, приятное умиротворение. — Но я не против поверить в неё, Вай. В твою надежду. Пока в неё веришь ты. У меня нет сил обратить мироздание в приемлемую для себя, спокойную и обволакивающую форму. Но, благодаря Вай, я готова податься на поиски источника этой силы. — Буду, — произносит и, опустив голову, приникает губами к моему виску. — До тех пор, пока верю в тебя, Кейтлин Кирамман, — говорит до ужаса банальную, но от этого — не менее вдохновляющую фразу. Затянувшие потолок и стены, стебли моего плюща зеленеют — давая рост цветкам с насыщенно-синими лепестками. Моя душа готова распуститься — для той, что желает любоваться моей внутренней природой.