Теневой промежуток

Обжиматься в узких закоулках коридора в тени от посторонних глаз было плохой идеей. Так считал Бакуго, потому что теперь каждую мать-твою перемену он таился в затемнённом повороте ожидая этого цветного придурка, как гребаная влюблённая дурочка в бесячих романтических сериалах. Чаще всего, точнее всегда, их встреча оправдывается долгом за сделанную работу, а другой саркастично оплатит ее, исповедуя тенденции первого. Но в последнее время это перешло все границы доступного. Прямо говорить об условиях они не горели желанием, последнее было только явное согласие, «да либо нет», да и не было смысла ставить друг друга за определенные рамки, если обоих вполне устраивало прямолинейное перепихивание, с открытым текстом объявляя свои требования, и на безобидное «одолжи ручку, позже верну» устраивали совместную дрочку в туалете. Привычка стала рутиной с пропастью в миллиард, от которой тхнет сладостной прихотью, а нос гниет вдыхая приторный запах. Нелепые, драматичные поцелуи переходят к очень активному поеданию друг друга, а засос который вырисовывался на шее подрывника так и пульсирует, растекаясь в ярко-малиновый цвет. Прикрывая отметину ватным, бледно-бежевым пластырем, чем двуличное существо будет сплачиваться отсосом в школьной кабинке. Если бы их кто-то увидел, первое, что взбрело бы в голову — «два озабоченных придурка», не менее. Вопрос в том, как их ещё с горечью не уловили, — так и остаётся вопросом. Потому как слепо Тодороки переходит к непосредственным манёврам, так Кацуки можно услышать с первоначалу общежития, заканчивая эхом в студенческих заполненными учениками коридорах. Стартуют с простого, немыми беседами разглядывания чужого имущества на лице. Кацуки теряет счёт времени, задыхаясь от переплати — интимной полминуты никчемной жизни, которая длилась едким тиканьем фантазирующих часов, предательски гудела башка намереваясь взорваться с притупленным отзвуком. Дискомфорт возвышается на ступень выше, и тогда Шото оказывает действие, смакуя ненасытным желанием отыметь ярую суку прямо на месте. Прижатый в тупик обреченно стонет в рукав пиджака, честно, в такие моменты Кацуки готов расставить ноги в самых различных, вызывающихся позах, как самая грязная шлюха и отдаться без остатка. Но манера — гордость, ох уж эта мразь шепчет «врезать, уйти и забыть». — Сукин сын. — то и вырвалось у подрывника последнее, перед тем как кончить тому в рот. Бакуго уже забыл как и когда они успели перейти к кабинке и по какой на-то причине или долгу, впрочем, этот вопрос навсегда остался висеть на втором плане. Полумертвая башка фокусируется, циркулирует и пьянеет каждый чертов раз, будто бурлящий лавой котёл, и каждый этот раз Кацуки проклинает матушку судьбу и существующего перед ним Тодороки, с его упорным нравом и многозначительным вниманием. — Однажды я уломаю тебя, двуличное рыло, — трахнуть мою задницу. — Чего стоила реакция одноклассника, когда в ледяных радужках заплясало нечто более, чем всего «ролевой игрок».