Bogotá

      Когда дядя заходит в ванную, Камило ловит на себе странный масляный взгляд. Помнит, как большие, грубые ладони нервно подрагивают, когда дядя аккуратно обтирает его полотенцем.       Когда приходит время надеть нижнее белье, Камило держится за его плечи, и в этот момент чувствует запах, коим пропитана вся память о странном дяде. Приятные, сладкие благовония, запахом которых вечно была пропитана его одежда.       После мужчина поднимает его на руки и куда-то несет.       В этот момент мальчик боится взглянуть в его колючее и опасно приблизившееся к нежной детской коже лицо, оттого взор малыша устремляется вниз. Расстояние до пола, кажется, несколько метров. Высоко. Будет больно, если дядя Бруно вдруг его уронит.       Когда Бруно снова наклоняется, чтобы застегнуть пуговки пижамной рубашки, Камило старается сидеть смирно, но неожиданно видит крыс на худой, скрюченной спине, там одна пробегает за другой. Мальчика пугает скорее резкость и неожиданность, чем те, кто с тихим шелестом маленьких лап уже ретировался из поля зрения — Бруно, заметив испуг племянника, их отогнал.       Откуда-то снизу, перебиваемые падающим песком, слышны знакомые, слегка тяжелые от усталости шаги.       Колючее лицо провидца снова опасно приблизилось так, чтобы ребенок четко слышал у уха его тихий, пробирающий шепот.       — Камило, давай, сделай вид, будто ты спишь, а то наша грозовая тучка увидит, что ты еще не уснул, разозлится и унесет тебя, и оставит нас с тобой без печенья на ночь. — то ли от страха перед авторитетом взрослого, то ли из желания поесть запретное сладкое, Камило сделал как было велено.       Малыш накрылся одеялом, и прикрыл глаза, усердно притворяясь спящим, но он все также мог слышать, о чем говорили взрослые.       — Еле дошла до тебя… — стараясь отдышаться после преодоления бесконечной лестницы, говорила Пеппа — Спасибо, что за мальчиком моим присмотрел, Бруно. Кстати где он? Его пора укладывать спать.       — Я искупал его и уже уложил. Он уснул полчаса назад. — шептал Бруно ей в ответ.       Камило помнит, как сжался, когда почувствовал как мать склонилась над ним, осматривая, проверяя правда ли он спит. За день он уже соскучился по ней, но если пойти с мамой сейчас, она точно заставит по-настоящему лечь спать и оставит без ночного печенья.       — Давай я в детскую его отнесу, а то он занял твою кровать.       — Ерунда, Пепс. Он крохотный, и мы вдвоём на ней умещаемся.       Тревожить малыша понапрасну не хотелось, так что Пеппа легонько чмокнула заметную из-под одеяла кудрявую макушку и оставила ребенка.       — Спасибо, что помогаешь мне с ним. Не знаю, как бы без тебя справлялись.       — Ты знаешь, своих детей у меня никогда не будет, так что мне только в радость позаботится о твоих.       У Пеппы не было причин не доверять сына своему родному брату. С заботой о ребенке Бруно справлялся хорошо. Даже слишком хорошо. У Бруно Камило всегда хорошо спал, и всегда вовремя, когда с ней не унимался по пол ночи. Ей больше чем обычно казалось, что с родительством она не справляется, что маленькому Камило гораздо лучше с ее братом.       Слегка расстроенная женщина, преодолевшая немалый путь ради своего сына, направилась на выход ни с чем. Бруно заставлял ее чувствовать себя никчемной матерью, и слишком раздражал тем, что своим святым видом вынуждал благодарить за это.       — Она ушла… — как только Бруно огладил маленькую спину своей широкой ладонью, Камило высунулся из-под одеяла. —… и теперь мы с тобой только вдвоем, как и должно быть.       Камило открывает глаза, и дымчатые обрывки образов из мутных и непонятных детских воспоминаний собираются перед глазами воедино.       Совершенно тихую, залитую полуденным солнцем комнату плотно окутывал белесый дымок истлевших благовоний и запах валерианы. Камило смотрел на спящего в кресле дядю, даже во сне лицо мужчины выглядело хмурым и напряженным, черные брови почти сходились на переносице, под глазами залегли темные тени, видимо на провидца вновь напала бессонница. Камило слышал, как он ночью бродил.       Слезая с кровати, подросток запутался в одеяле и неловко грохнулся на пол. Тревожно дернувшись от резкого звука, Бруно резко очнулся от недолгого сна, уже наблюдая, как племянник неловко подобрался и мелкой перебежкой добрался до подоконника, на который забрался. Пресмешное создание. Обидно только, что причиной столь странного поведения оставался страх.       У Бруно было достаточно времени осмыслить свою вину в случившемся. Он четко понимал, что должно было пройти время, чтобы Камило привык прикасаться к нему сам, и только после этого стоило предпринимать аккуратные попытки ответных прикосновений к подростку. У мужчины не хватило на это терпения, от этого он сделал больше, чем Камило готов был вытерпеть, хоть это ничем мальчишке не навредило.       Но до чего же мило подросток дышит, когда возбужден, в тот самый момент, когда Бруно впервые пробует его.       Провидец четко понимает, что всего стеснятся — одна из подростковых заморочек, и от этого только более скучает по тому маленькому, еще не познавшему чувство стыда мальчику, коим когда-то был его гиперэмоциональный Камило.       — Я понимаю, что ты вчера испугался, и что ты стесняешься и все такое… — Провидец тяжело вдыхает. Сейчас даже у него от капризов племянника терпение к концу подходило. — Но ведь я ничего плохого тебе не сделал. Давай успокаивайся, и хватит драматичных сцен, хорошо?       Бруно говорит с ним строго и прямо, как со взрослым. От этих слов у Камило слезы в горле застряли. Конечно у подростка временами случались приступы гастрономического интереса к несъедобным вещам, но чтобы вот так… Он все не понимал, для чего дядя сделал это с ним, не понял, чем это вообще было. Да и выяснять не хотелось. Камило предпочёл бы забыть все, как слишком страшный в своей абсурдности ночной кошмар.       — Ты вчера повел себя очень глупо. Маркес мог тебя застрелить, или ты бы просто потерялся, и я бы тебя не нашел. Я верну тебя твоим маме и папе, и тогда все будет хорошо. Тебе же меньше переживаний…       — Ничего этого не случилось, если бы ты вчера не… Не… — голос Камило становился все тише. Дальше слова уже не шли, были только слезы. Видя такое состояние мальчика, провидец аккуратно поймал племянника в объятия, которые тут же были младшим отвергнуты. Бессилие Камило выливалось в бесконтрольный гнев. Отбиваясь от нежеланных прикосновений, подросток даже успел пару раз ударить дядю подушкой, прежде чем та вылетела из его рук. — Я не собираюсь никуда с тобой ехать. Оставь меня здесь одного, а маме с папой скажи, что меня пристрелили, или сбило машиной…       — Да что ты такое говоришь, Камило? — Бруно легонько встряхнул мальчишку за плечи, надеясь привести в чувства и унять подступающую истерику. Хотелось отругать за такие капризы, но стоило подумать о чувствах племянника, о том, что нестабильному подростку после крепкой эмоциональной встряски намного хуже, чем ему самому. Наказать Камило нужно, но не так, как это принято в их семье, просто причиняя боль за допущенную ошибку. Нет. Бруно хотел, чтобы мальчик научился ценить заботу, чтобы начал понимать, что только рядом с Бруно может быть безопасно.       — Увезешь меня домой, и я расскажу всем, что ты тут со мной делал. — все еще пытаясь вырваться из хватки тихо проговорил мальчишка.       На эти глупые, истеричные подростковые угрозы, выполнить которые Камило не способен, Бруно едва не смеется.       В вопросе репутации Бруно давно было нечего терять. Он о себе доброго слова лет тридцать не слышал и уже давно от людей хорошего не ждет, но при этом мужчина знает, как важно для племянника быть хорошим в глазах окружающих. Камило не отпустят уехать из Энканто одному еще несколько лет, до совершеннолетия, а организовывать побег подростку без денег и связей — нечто на грани невыполнимого.       Единственным эффектом угрозы стало замешательство провидца, коим мальчик тут же воспользовался. Вырвавшись, он подцепил с пола подушку и, быстро прицелившись, отправил ее в лицо дяди. Еще пара секунд замешательства мужчины — и он смог бы ретироваться в сторону ванны и запереться там… (Единственный выход из номера был заперт на единственный припрятанный ключ.) Но мужчина увернулся.       Происходящее только злило провидца. Камило снова вынуждал гонятся за собой, словно за мелкой крысой.       — Да Бога ради, расскажи всем, Камило! Кому из нас от этого хуже будет? Конечно, в деревне народу будет весело об этом посудачить, да и друзьям твоим со школы тоже… Так что, пожалуйста, рассказывай! Только мать свою пожалел бы. Ей после прошлой твоей выходки отойти тяжело было. В себя, наверное, приходит, пока ты здесь.       — Пусти! Не трогай меня! Убери руки! — крики стихали, вновь перетекая в слезы, а те становились тихим беспомощным хныканьем. Мужчина поймал тонкие запястья, удерживая их одной своей рукой, в этот момент впервые сделал племяннику больно, слишком сильно сжав их.       От этого парализованный, словно укушенный ядовитой змеей, подросток в его руках окончательно обмяк и замолчал.       — Я уверен твои мама с папой найдут, как тебе помочь. Там и Джульетта откормит тебя своей стряпней, и все у тебя станет хорошо.       Горячий шепот дяди протрезвил от нахлынувших эмоций, подросток осознал простое и очевидное: дядя Бруно — не тот соперник, которого возможно одолеть физически или авторитетно, так что с провидцем в любом случае имеет смысл не доказывать свою правоту, а договариваться. Камило сейчас точно не в том положении, чтобы что-то от старшего требовать.       — Просто хотел сказать, что тетушка Джульетта ничем не сможет мне помочь. — придя в норму и присмирев, Камило меняет курс беседы в другое русло, не переставая пытаться убеждать дядю в том, что возвращать его домой не надо. — Я могу сам просто перестать это делать. Этого больше никогда не повторится, обещаю тебе.       Тяжело вздохнув Бруно, на тяжелую сонную голову, задумался. Обещание племянника он всерьез не воспринял, а вот мысль о том, что в Энканто его от дурной привычки либо ремнем избавлять будут, либо молитвой (либо и первым и вторым попеременно). Эта проблема со здоровьем, очевидно, имела корень не в физиологии, и Джульетта не сможет помочь ему избавиться от привычки вызывать у себя рвоту целебной стряпней. Тут нужен другой специалист, такой, которого точно нет в Энканто, так что идея поискать в более прогрессивной Боготе человека, что знает, как такое лечится, звучала разумно.       — Ладно. Я сперва попробую помочь тебе вылечиться здесь. — проговорил Бруно, найдя затесавшийся в кармане, данный Мигелем номер телефона.       На визитке, помимо номера указан и адрес, с припиской «психоневрологический интернат». Видимо в таком месте с неприятным названием и принимает тот доктор, которого так рекомендовал Маркес.       Перед выходом Бруно потратил лишние двадцать минут чтобы объяснить домработнице, что крики в их комнате потому, что бедный Камило просто очень плохо себя чувствует, и от этого им срочно нужно уйти, и, конечно же, у него не найдется пары минут, чтобы ответить все утро терроризирующего стационарный телефон мужчине. Как только Бонита пыталась унять звонящего долгожданным ответом, мужчина по ту сторону трубки всё хотел услышать Бруно, или хотя-бы Камило. И пренепременно лично!       — Ответьте уже ему, прошу вас. Не то телефон надорвется. — устало проговорила женщина.       Провидец не горел желанием отвечать, ибо знал: так настойчиво трезвонить мог единственный человек, так желавший слышать их в этом городе — Маркес.       Как только трубка была поднята, прокуренный голос немедля стал упрашивать провидца о встрече…       — Камило после вчерашнего плохо себя чувствует, так что сегодня точно не смогу… Да и завтра скорее всего тоже. И послезавтра. Посмотрим по его состоянию… Приезжать не нужно! … Да, я верю, что она прекрасный психоаналитик… — и наконец — Спасибо за твою рекомендацию. Adios!       Вот так Бруно несколько отсрочил разговор с Маркесом, которому нужно будет как-то объяснить чудо, свидетелем которого он невольно стал. ***       Огромное здание на окраине города, клиника, та самая, о которой Маркес нелестно отозвался, назвав местных пациентов «суицидальными дуриками», оказалась большим учреждением с большим количеством разномастных пациентов. Здесь лечили расстройства преимущественно душевные, к которым, как оказалось, относилось и заболевание Камило. Но несмотря на это первым делом пришедших направили к доктору, что занимается здоровьем тела, чтобы, для начала, оценить физический ущерб.       Пока Бруно что-то объяснял женщине в белом халате, что должна была их к кому-то направить, Камило осматривался. Местная больница была не самым приятным местом, он еще до того, как зайти в здание, заметил на окнах решетки. Сероватые стены, люди с отсутствующей мимикой в белых халатах, все это навевало мысли о чистилище. В этой мертвой стерильности двое Мадригаль были неуместно яркими пятнами, словно случайно упавшие капли краски на идеально чистом холсте.       Камило не особо радовался, что дядя привел его в дурку, а теперь еще и поволок к какому-то дядьке, который будет его смотреть и трогать, но лучше так, чем он расскажет все родителям, и те будут искоренять проблему своими методами.       — Если у меня болит желудок, то зачем доктору трогать меня и смотреть? Его же все равно не видно. И потрогать через кожу вряд-ли получится. — логично задумался Камило. Все же в Энканто медицина работает немного не так, как в остальном мире. Ответа на такие размышления племянника Бруно не нашел.       — Проходите — позвал доктор. Камило замер на месте отстав от дяди на пару шагов. Провидец удивленно на мальчишку уставился, мол, «ну что теперь-то не так?».       — Врач-бородач, злюч и кусач.       Вняв просьбе дяди придержать оскорбительные рифмоплетства для дома и родственников, Камило с недовольной миной поплелся следом.       Как только дверь кабинета за ними закрылась, мужчина, не церемонясь, попросил пациента раздеться и встать на весы. От такой просьбы Камило надул щеки смотря на дядю.       — Ты стесняешься? Хочешь, чтобы я вышел? — полушепотом спрашивает провидец. Камило только глаза закатывает. Неужели не очевидно?       В разговор тут же вмешался доктор.       — Я не имею права осматривать тебя без законного представителя, пока ты несовершеннолетний, Камило. Не бойся, мы не в музее, долго смотреть не буду, так что давай, быстрей начнем, быстрей окончим. — мужчина протянул Бруно бумаги. Последняя фразочка зацепилась мальчишке за ухо, так что Камило преступил раздеваться быстрее, то и дело поглядывая на дядю, что на него, кстати, совсем не смотрел уткнувшись в бумаги.       — Вот, заполняйте пока… Его фамилия, имя, дата рождения, и, соответственно, то же о вас. — мужчина указывал пухлым морщинистым пальцем что куда написать. — И расскажите мне, какие у него жалобы по здоровью? — доктор спросил не у Камило (которому точно было на что жаловаться, но не в вопросах здоровья), а у Бруно.       Доверия к пациентам с расстройствами приема пищи у опытного врача не было. Дай им возможность говорить за себя, и эти подростки скажут все, чтобы их побыстрее оставили в покое, вместе с тяжело излечимым заболеванием.       — Рвоту вызывает сразу как поест. Я видел это всего один раз, но скорее всего это происходит чаще. Как иначе можно оставаться таким худеньким… — не отвлекаясь от заполнения бумаг ответил мужчина.       — Рассказывай, как часто ты вызываешь у себя рвоту? — обратился доктор уже к Камило с явным осуждением. Подросток молчал, задрав голову.       — Камило, ответь пожалуйста доктору. — отвлекаясь от заполнения согласия на осмотр мягко обратился Бруно. Тут Камило решился ответить.       — Один раз в день. Максимум два. Раньше делал это реже. Где-то раза три за неделю. Пока врач измерял окружность впалого живота, костлявых запястий и тонких бедер, а после вымерял рост,       Шесдясят три дюйма в высоту, без учета пышности кудрей на макушке, при весе в восемьдесят восемь фунтов — паршивые, с точки зрения медицины, показатели.       — У вас серьезный недовес, молодой человек.       Мужчин пощупал его живот, потрогал шею, заставил сглотнуть и заглянул с фонариком в рот, а после забрал у Бруно бумаги, которые тот окончил заполнять, и сам принялся понаписывать там чего-то.       — Недостаточная масса тела, компульсивное переедание, булимия, по внешним признакам можно сказать, что есть и анорексия, но это уже психиатр должен подтвердить… — серьезно говорил доктор. — Да ты весь букет собрал…       Доктор наконец убрал от Камило руки, позволяя одеться.       — Психиатр? Я что, на психа похож? — возмущённо бухтел подросток.        — Как нам это лечить? — стараясь не звучать слишком испуганно таким количеством незнакомых слов спросил Бруно.       — Лечение у психотерапевта потребуется однозначно. Если пищевод после постоянной рвоты в нормальном состоянии — достаточно будет пропить рвотоподавляющие, а если там, внутри, все плохо, необходимо будет установить гастростому. Горло у него, конечно, припухшее…       — Что такое гастростома?       — Тут нет ничего страшного, сеньор.       Доктор надел перчатки, направился к блестящему столу, на котором угрожающе поблескивая, лежали различного размера орудия пыток.       — Берется стилет…       Доктор взял инструмент, отдающий металлическим блеском, представляющий собой широкую, толстую иглу, в длину примерно с ладонь.       -… аккуратно вводится в желудок.       Когда палец в резиновой перчатке ткнул в верхнюю левую сторону живота, у Камило ощутимо затряслись колени.       — И через него легко войдёт вот такой небольшой зонд и вместо того, чтобы кушать через рот, нужно будет заливать питательную смесь напрямую, через шприц. Это будет совсем не больно и поможет тебе быстро набрать необходимый вес. Будет всего лишь небольшая дырочка вот тут, в районе желудка. — доктор снова ткнул пальцем в место, которое уже прицелил для своего врачебного вмешательства.       Камило испуганно смотрел на дядю зная, что мужчина все еще на него злится. Провидец выглядел так, будто всерьёз рассматривает такой вариант решения проблемы, будто вот-вот уже готов на него согласится. На самом же деле Бруно нарочно тянул время своим раздумьем, давая племяннику понять, от кого здесь все решения зависят.       — Если операцию делать страшно, то трубочку в желудок можно будет провести через нос. Это немного болезненней, но мальчик привыкнет за пару дней. — тут врач обратился к Камило, что уже нафантазировал процедуру еще болезненней и кровавей прошлой. — Но для начала нужно взглянуть, как там твой желудок с пищеводом себя чувствует. Тут нужен будет эндоскоп.       Тут врач снова обратился к подростку.       — Что-то успел проживать и выплюнуть за сегодня? Только давай, не падай мне в обморок!       А Камило не в обморок рухнуть планировал, а умереть раньше, чем врач с ним что-то сделает. В этот момент участь быть отлупленным отцовским ремнём до смерти показалась почти милостью.       Подростка слегка повело, будто он подвыпил. Бруно помог ему присесть, чтобы мальчик не шлепнулся, на это Камило вместо «спасибо» случайно ляпнул «спасите», и от этого же сам нервно посмеялся, облегчая собственное напряжение.       Вот таким, послушным, с щенячьими глазами, Бруно любил его видеть.       — Обследование желудка — вещь не самая приятная. Я могу просто постоять рядом, чтобы тебе было спокойнее… — тихонько предлагает Бруно. Но тут гордость все-же взяла вверх.       — Дя-адь, выйди уже. Хуже, чем когда ты пялишься, точно не будет. — проговорил Камило, надеясь, что оставшись наедине с врачом он сможет уговорить угрюмого усача отпустить его с миром.       Устало втянув воздух, Бруно не стал спорить. Если Камило из-за своей стеснительности хочет один все это проходить, то провидец попросит врача это ему устроить. ***       — Все хорошо, Камило, все уже закончилось… — лепетал Бруно, стараясь унять нарастающий тремор рук. За эти пятнадцать минут Камило тысячу раз пожалел, что не позволил дяде «просто постоять рядом». — Теперь только один врач с тобой поговорит, и мы сможем пойти домой.       — Я не пойду к еще одному врачу, дядя. Не заставляй меня! — слишком увлеченные друг другом Мадригаль не заметили, как дверь кабинета за ними приоткрылась, как из полумрака за ними наблюдало два внимательных глаза. Женщина еще долго могла наблюдать эту сцену, оставаясь незамеченной, но пациенов нужно было принять.        В небольшом кабинете царит спокойный полумрак, на готовые стоят сухие салфетки, вода и мягкие игрушки. Все подготовлено для интимного разговора, и доктор Дани уже листает совсем свежую медицинскую карточку с диагнозом «нервная кинорексия».       Первый мужчина, перед ней сидящий — лохматый, странного и неухоженного вида, астеничный. Подобные обычно кричат о конце света на площади. Она совсем не удивлена, потому как здоровых ментально и физически, людей женщина принимает у себя редко.       С ним любопытно оглядывается подросток, опрятный и живенький. Скорее всего сегодняшний ее пациент именно он.       Женщина сразу видит между ними нечто странное, как двое сели неуместно близко друг к другу, как взялись за руки.       Дани принялась дежурно расспрашивать про возраст, с какими проблемами к ней пожаловали, при этом наблюдая за пациентом, за тем, как он взаимодействовал с человеком, что привёл его сюда, судя по рассказу, дядей. Пока старший излагал доктору их клинический случай, подросток укладывает голову на его плечо, как-то странно, очень пристально Дани рассматривая, болтает ногами, тормошит дядю за рукав.       В голове сразу же всплывает вопрос: в каких на самом деле эти люди отношениях?       — Спасибо, сеньор Бруно, теперь можете выйти. Дальше мы с Камило сами. — сказала Дани, собрав самую необходимую информацию.       — Я несовершеннолетний, значит дяде нужно остаться. — вдруг сказал Камило только от того, что после перенесённых в кабинете прошлого доктора процедур болезненно боялся оставаться наедине с врачами.       — Почему ты не хочешь со мной сам побеседовать, Камило?       — Ой, сеньора, понимаете… — Бруно хотел было рассказать о деликатной ситуации соответственно деликатно, но Камило решил в красках высказать все впечатления о перенесенной эндоскопии желудка.       — Меня, как только он ушел, во-от такую кишку глотать заставили… — Камило показал руками объем, несопоставимый с размерами его шеи. —…а потом поковырялись ей в моем желудке и заставили выблевать. Меня бы правда стошнило, если б завтракал.       Увидев, что к Камило, наконец, вернулась привычная разговорчивость, провидец решил оставить его одного. Выслушивать это во второй раз не хотелось, но, к удивлению мужчины, ему не позволили просто уйти.       — Что такое, Камило? Просто сиди и рассказывай доктору эту дурь.       — Это не дурь! Клянусь вам, сеньора, из меня вытащили больше, чем засунули… Эй, ну ты куда? Посиди хоть рядом.       Дани наблюдала за тем как подросток схватил мужчину за рукав рубашки, не давая уйти.       — Я спущусь к доктору за результатами обследования и узнаю, как тебя лечить.       Шепнув что-то на ухо мальчику-подростку, мужчина встал. Камило разжал ладошку, выпуская чужую руку, за которую крепко держался, и отпустил дядю уйти.       Кое как оставшись с пациентом наедине, Дани была готова начать с ним работать. Только после ухода старшего сопровождающего мальчик, казалось, этого не хотел. Мальчик обнял себя за плечи скрестив ноги, будто пряча себя от женщины. Пока дядя Бруно ушел любоваться результатами копания в кишках, Камило снова вынужден переносить врачебные пытки совсем один.       — Я буду по большей части задавать тебе вопросы.       Женщина-врач, с её широко открытыми глазами и внимательным немигающим взглядом, напоминала любопытную старшую сестру. Даже губы Дани были также красным напомажены.       — Твой вес нездорово низкий и ты вызываешь у себя рвоту…       — Я делал так всегда и не вижу в этом проблемы. Пытался это прошлому врачу объяснить, когда дядя ушел, так он меня дрянь эту заставил проглотить… — резковато перебил женщину подросток. Что, впрочем, Дани приняла спокойно. — Не хочу об этом говорить.       — Кинорексия — тяжёлое заболевание. Неужели тебе не доставляет дискомфорт боль в желудке, слабость, головокружение?       Камило промолчал. Да, в последнее время дома ему бывало очень тяжко. Даже тётушкина стряпня его самочувствия надолго не улучшала, а без этого временами становилось совсем дурно.        — Привык уже… Пусть дядя вернётся и все вам рассказывает. Это ему надо, а не мне.       Дани понимающие кивнула. Ребенок за сегодня уже успел настрадаться и проблемы кишечного тракта обсуждать не хотел. Если пациент не хочет говорить, то стоит дать время и подобраться к теме с другой стороны. Прежде пищевого расстройства, Дани сочла нужным узнать о той странности, что она подметила ещё в начале разговора.       — Расскажи, какие у тебя с дядей отношения? — Дани все думает о сцене, которую застала в коридоре. Такое странное взаимодействие между родственниками… — Я видела, как вы обнимались. У вас, как я понимаю, очень теплые отношения?       — Ну, да. Мы часто обнимаемся. Точнее это он постоянно лезет меня целовать и обнимать. Разве это странно? — спрашивает Камило, прекрасно понимая, что в глазах окружающих такие отношения странные, но глазах мальчика эта близость с родным дядей давно стала столь привычной и естественной, и странным казалось сопротивляться прикосновениям родного человека.       — А сам ты что думаешь?       — На самом деле мой дядя немного странный. Иногда это забавно, но иногда бывает жутко. Мама говорит, что он стал таким, потому что с детства видит всякие страшные вещи. — Заметив непонимание женщины, Камило решил уточнить. — Это я про видения.       После слов про видения Дани, кажется начала непонимать лишь сильнее.       — Ну видения… — Камило выводит пальцем прямоугольник в воздухе, будто на этом доктор уж точно должна была его понять. — и в них всякая жуть, где все страдают, болеют и умирают.       — А-а, понимаю. У твоего дяди с детства страшные видения. Может у него есть и другие странности? — мягко спросила женщина. Для расстройства обсессий-компульсий мужчина слишком неопрятен, так что вполне вероятно в нем развивается нечто более серьезное…— Расскажи о тех, от которых тебе жутко и некомфортно.       Камило задумался. То, что происходило между ним и дядей дома, это слегка навязчивые, но в целом терпимые прикосновения, которые подросток ошибочно принимал за максимум возможной между ними близости. Но теперь… Теперь уже произошли вещи, о которых подросток даже подумать не мог.       — Знаете, иногда это не просто обнимашки… Я не могу рассказать вам, но мне жутко от того, что он со мной делает, когда мы вдвоем.       — Может ты сможешь показать на игрушке, что такое делает твой дядя? — предлагает Дани, протягивая Камило маленького плюшевого мишку. — Я просто хочу оценить степень странности.       Приняв в руки милого плюшевого медвежонка, Камило глядел в глаза-пуговки беспомощный игрушки. На его собственных глазах навернулись слезы.       — Не могу. — пальцами утирая мокрые уголки глаз сказал уставший от собственной слезливости Камило. Он не смог бы сделать такое ни с кем, даже с неодушевлённым куском пуха и фетра.       — Может ты напишешь на листочке, что случилось? Или нарисуешь? — без лишнего давления предложила Дани, уже понимая, какой характер носил эта травма, и что пациент пока выдавать подробности не в состоянии. От мыслей о том, что этот взрослый мужчина мог сделать с мальчиком ее прошибал холодный пот.       — Не могу. Простите. Не могу вам сказать. — Камило сам не понимал, отчего сейчас хотелось плакать. Он всегда искренне верил, что дядя Бруно просто не может плохо с ним поступать. Произошедшее должно быть слишком страшным, чтобы быть правдой.       Дани хватало хладнокровия, чтобы не выдать никакой реакции, способной отпугнуть пациента. Рука с каждым вторым юным пациентом тянулась к телефону, чтобы набрать правоохранителей, но она, как терапевт, не имеет права вмешиваться таким образом в чужую жизнь.       — Ты рассказывал маме или папе о том, что происходит между тобой и твоим дядей?       В ответ мальчик отрицательно качнул головой. Камило слишком хорошо знает, как его семья может обойтись с жертвой обстоятельств. Напоминанием об этом для всех Мадригаль годами служил висевший на кухне, выцветший портрет дяди Бруно, который все кругом видели, но сознательно делали вид, будто его просто нет. Как же быстро вся их семья о нем позабыла, как легко мать отказалась от неугодного сына, а сестры от брата… Нет ни единой причины думать, что так не поступят и с ним, когда семья услышит из его уст жуткую и неудобную правду.       — Со мной случались вещи, о которых стыдно говорить вслух, сеньора. Прошу, не заставляйте меня рассказывать. Спросите лучше дядю Бруно, он вам лучше меня объяснит. — точнее расскажет столько, сколько можно в их случае говорить, ведь в хороших и порядочных семьях не может быть содомии, насилия и уж точно не может произойти кровосмешения. Камило пробивало на слезы. И если перед дядей он, без какого-либо смущения, позволял себе плакать, то перед чужой, незнакомой женщиной ощущать свою слабость было невыносимо.       Дани не стала упорствовать, понимая, что за первую их встречу вытянуть всю необходимую информацию не представляется возможным. Люди думают, что когда подобное происходит, они смогут противостоять. Но реакция большинства — ступор. Ты забываешь, как думать, как кричать, забываешь, что должен защититься. А когда это делает близкий родственник, любимый человек, то зачастую даже мысли о том, чтобы оттолкнуть, не возникает, даже если становится страшно и неприятно. И жертвы подобного не хотят наказания обидчика, хотят просто чтобы их перестали обижать.       — Камило, ты сделал все, что мог, в этой ситуации. Ты молодец, что поделился со мной, чем можешь. Я надеюсь в следующие встречи ты сможешь рассказать мне больше, и мы обязательно сделаем так, чтобы никто тебя больше не обидел.       В пару глубоких вздохов успокоив слезы, Камило уже направился выйти. Никакой надежды, что эта женщина способна помочь, у него не возникло.       — Позови своего дядю сюда пожалуйста. — мягко попросила женщина. После всего им сказанного выполнить простую просьбу было отчего-то страшно, но выбора нет. Хотя бы память о пережитых гадостях ворошить больше не придется, да и от присутствия дяди в таком разбитом состоянии становилось легче. Он нашёл дядю сидящим в коридоре, занятым изучением бумаг. Передав врачебные рукописи младшему, старший Мадригаль с большим, чем Камило, энтузиазмом направился в кабинет психоаналитика.       Оставшись наедине с предполагаемым виновником ужасного состояния прошлого пациента, доктор тут же спрашивает о самом, на её взгляд, важном…       — Камило сам не смог внятно объяснить мне, поэтому прошу вас ответить мне на вопрос: между вами и вашим несовершеннолетним племянником происходили сексуальные контакты? — прямо спрашивает Дани, зная, что обычно в таких случаях полноценного секса нет, чтобы не оставалось никаких очевидных улик, по которым окружающие смогли бы догадаться о случившемся.       Бруно ожидал чего угодно, но не этого. Не ожидая, что кто-то может его о таком прямо спрашивать, мужчина на несколько секунд завис в непонимании. Оправившись от удивления и собравшись, он ответил доктору.       — К-конечно нет! Как такое вообще… — мужчина не ожидал, что его голос прозвучит так взволнованно и компрометирующе дëргано — Этот вопрос не имеет никакого отношения к его здоровью, и к проблеме, с которой мы сюда пришли. И вы вот это здесь с ним обсуждали?       — Пищевые расстройства не процветают в вакууме, сеньор. Большую роль играют взаимоотношения в близком кругу. Я только предположила, что в случае Камило таким фактором становятся ваши…чересчур близкие отношения. А это часто непереносимая нагрузка даже для взрослого человека, и для несформированной психики эта ситуация представляется чем-то, с чем нет ресурса справиться. Переварить это, если говорить аллегориями… — такая реакция на вопрос одновременно напугала женщину (кто знает, что может быть у этого явно нездорового человека в голове), и развеяла сомнения в её догадках. Теперь она точно знала, что все правильно поняла.       — Наши отношения не выходят за рамки общепринятых норм, сеньора. Камило — крайне впечатлительный и нестабильный ребенок. Вы и сами, верно, заметили. Вам не стоит принимать на веру всю его болтовню, потому что половина из его слов — фантазии. Мне тоже с ним иногда из-за этого сложно.       — Подобные проблемы с приемом пищи — это реакция на сильный стресс, с которым он справляется вот таким саморазрушительным образом. И этот стресс, очевидно, самый настоящий, а не придуманный. — она была готова услышать, что мужчина будет все отрицать. Так поступает большинство совершивших над своими детьми насилие. Все, что она могла сделать, воззвать к здоровой части души человека, в которой ещё оставались живы совесть и мораль. — Если вы дорожите физическим и ментальным здоровьем Камило, если хотите оставаться для него любимым дядей — то прекратите. Мальчик быстро повзрослеет и, когда это неизбежное случится, он даже видеть вас не захочет, на порог дома своего за насилие и издевательство не пустит. Я знаю с десяток историй, что так кончились, у некоторых дело доходило до судебных разбирательств…       — Да как вы можете меня в таком обвинять, ничего толком не зная? — прямые обвинения мужчину просто взбесили. Провидец не собирался больше этого терпеть, уже направился в сторону выхода.       — Чтоб вас все предали и в одиночестве гнить оставили. — пробирающим до дрожи шепотом прошипел Бруно перед тем, как захлопнуть перед, вознамерившейся остановить его женщиной дверь. Быть с каждым незнакомцем таким же добрым, как с членами своей семьи, Бруно не нанимался, а с этой сеньорой у него просто-напросто кончилось терпение. ***        Камило едва успевал идти следом, за быстро шагающим впереди дядей. Мальчик все ещё сердито тормошил в руках бумажку, что выдал первый посещенный им врач.       — Я глотал трехметровую дряноту, чтобы он прописал мне заклинание читать?       — Это такие названия лекарств. — пояснил Бруно, понимая, что эндоскоп едва-ли мог быть трехметровым.— Врач прописал тебе пить таблетки и не переедать, а если так и не сможешь набрать вес, то тебе трубку вставят в желудок.       Вопросов к компетентности врача не оставалось, но вот после разговора с Дани провидец действительно захотел научится проклинать также, как умела это его мать.       Со всей этой нервной беготней по врачам, Бруно просто забыл, что за сегодня нужно хоть раз поесть, а Камило уже собирается напомнить ему об этом, выцеливая взглядом лавочку помягче, на которой можно будет долго и драматично падать в голодный обморок.       Предупредив сцену голодной погибели, провидец потянул мальчишку в сторону ближайшей закусочной.              * * *        — Та-ак, что тебе та тётенька сказала?       — Ничего особенного. Сказала, что семья у нас с тобой, видите ли, плохая и неправильная. — сперва спокойно ответил провидец. — Терпеть не могу тех, кто лезет не в свои дела…       — Тоже таких не понимаю, дядя. Безкультурщина сплошная. — обсасывая с пальцев выдавленный из эклера крем говорил Камило.       — Уж дома-то у нас точно все хорошо. — скорей не так плохо, как Бруно до своего ухода запомнил. Но тут больше подходило описание «достаточно терпимо, если очень захотеть».       — Это факт. — расправившись с парой эклеров, Камило уже прицеливался к дядиной тарелке. Овсянка с солью — не то, что он любит, но с голодухи и камень — пряник.       Конечно, Бруно быстро замечает. куда тянется лапка племянника. В обычный день мужчина без раздумий бы отдал мальчишке всю еду, что тот попросит, но теперь обстоятельства не позволяли.       — Даже не думай, Камило. Врач сказал тебе не переедать. ***       Шарахаться одному за пределами комнатки Бруно запретил, видимо потому, что боялся повторной попытки побега, так что все еще не уснувшему Камило оставалось только притворяться спящим, прямо как в детстве, и тихонько наблюдать за дядей. Как тот тяжко вздыхает, трёт переносицу, полушепотом что-то бубнит. В общем сражается с бессонницей.       Несмотря на попытки объяснить племяннику и самому себе, что ничего страшного в их семье не происходит, провидец чётко понимает, насколько ужасно с ним поступает. Груз вины все так же давит на хребет, ломит плечи, но провидец уже ничего не может с собою поделать.       От взгляда на сонное личико в обрамлении мягких кудрей в сердце таяло умиление. Мужчине так и хотелось затискать его, хотя после всего пережитого подросток заслуживал как минимум полноценного сна.       — Камило? — шёпотом, достаточно тихим чтобы не потревожить уже спящего, зовёт Бруно. Но в ответ получает из-под одеяла такое же тихое: «Чего, дядь?»       — Скажи мне честно, маленький, ты ненавидишь меня? — горестно спрашивает провидец. Полусонный мальчик смотрел на него. Измученного годами мужчину с худым, скорбно-виноватым лицом, с паутиной седины в чуть кудрявых волосах. Был страх, была обида, был стыд. Может в некоторой мере злость. Что бы его дядя не сделал, Камило чётко понимал, что взрастить в сердце ненависть к родному человеку просто не сможет. Нужный ситуации ответ долго выдумывать не пришлось.       — Я люблю тебя, дядя. Давай уже спи.       Растроганный ответом мужчина ласково пригладил пушистые кудри, и уже был наклонился, чтобы оставить на лбу племянника самый невинный поцелуй, но в этом жесте родственной любви ему было отказано.       — Не надо. Оставь меня и не делай так больше никогда.       — Почему? Тебе даже от поцелуя перед сном теперь неприятно? — Удивленно спросил мужчина. глубоко вздохнув, набравшись мужества ответить честно, Камило ответил.       — Приятно, но я не хочу.       Все эти ласки, забота… Это действительно приятно. Настолько, что заставляло себя ненавидеть и презирать, ибо эти нежные прикосновения невольно отзывались в теле теми самыми чувствами, что подростку пришлось познать вчера от рук родного дяди.       Ответ Камило заставил провидца задуматься. В том числе о том, что наговорила ему вздорная девица, назвавшая себя доктором.       Конечно, принуждать к чему либо, заламывая руки, мужчина не намерен. Все это уже ни к чему. Провидец слишком четко, будто уже случившееся воспоминание, видел всю обреченность этой любви. Сладкая мечта, что Камило, переступив свое совершеннолетие, сам открыто захочет продолжения этих отношений, тихо таяла в соленых слезах подростка, проливаемых сразу после моментов таинства и нежности в их общей постели.       Бруно стоило снова, молча и без объяснений, оставить семью, уехать, не прощаясь, забыть себя, забыть Камило и просто отпустить, как только появились первые намёки на нечто противное обществу и природе. Но теперь, когда они, наконец, остались только вдвоём, как и должно быть, мужчине не хватало духу убить в себе последнюю надежду.