Предел

Правда ли ты говорил со мной, Господи? Ты ли в руки мои клинок вложил? (С) Немного Нервно - Жанна

Опять тела. Йоко молчит, смотрит, запоминает. Для такого не бывает слов, для такого в человеческом теле не предусмотрено чувств. Кто-то сказал, что всё в мире для счастья и любви, но даже самый ярый их антагонист не отразит этого. Просто звенящая пустота. Ничего. Ноль. — Таким и должен быть Казекаге? — она безучастно смотрит в небо, но опасная фраза слетает с губ, и никуда от неё не сбежать. Чуунины, принесшие тела очередной партии генинов, глухо переглядываются, — каменные колоны в пыльном аду, — и тоже выбирают тишину. Для такого не бывает слов. Чувств. Мыслей. В душе и разуме не предусмотрена способность быть так. … Он становится Казекаге в её девятнадцать, свои — шестнадцать. Он становится Казекаге, и в знойном, палящем воздухе оседает мороз. Проклятый принц ледяной империи, даром, что в пустыне. Йоко, приобщенная к Совету отцовской волей, понимает всё чётко, ум шиноби не искоренишь, понимает и выходит из зала совещаний первой. В — и расплата придёт позже — полной тишине. Молчании. Гнетущем неодобрении сумасбродной импульсивности. Уходит, зная, что за этим последует, ощущая гнев отца, презрение старших и мстительный долгий взгляд. Новый Казекаге помнит все грехи. Кроме своих. … Кроме своих. Гаара быстро и яростно реформирует систему воспитания и образования шиноби. Деревня слаба, сила в повальном милитаризме. Деревня слаба, потому что зависит от Дайме. Деревня слаба, для накопления, увеличения, расцвета мощи деревня должна быть обособлена. Скрытая от глаз. Скрытая от Бога. Скрывшаяся в песке, морозе и отголосках Кровавого Тумана. Совет смотрит с ужасом и возбуждением: молодых шиноби воспитывают без компромиссов и без пощады, готовят к жестокости, которой и в мире не встретишь, но обучают методично, грамотно, качественно. Ни один из кланов не смеет таить секреты от Казекаге. Гаара реформирует госпиталь, и Йоко иногда забывает, как выглядит солнце под ворохом бесконечной работы. Гаара реформирует, реформирует, реформирует, и новое мироустройство всё больше заливается чем-то алым. … Первый заговор заканчивается самоубийством заговорщиков. Молодой Казекаге лично приносит два тела, без капли гуманизма швыряет в больничном холле и требует подтверждения от неё. Для Совета. Пока Совет ещё что-то значит. — Зачем изображать из себя человека? — разглядывая следы пыток, спрашивает она. Спрашивает и ждёт, когда юный Казекаге и на неё обрушит губительность своих кровавых тисков, но тот лишь издевательски скалится: — А зачем его изображаешь ты? … Джинчурики можно ранить, можно задеть, можно в адской червоточине оставить новый сруб. И для Йоко это становится идеей фикс. Он выдаёт ей самые отвратительные, противоречащие всем её принципам миссии. Он заставляет её убивать и умирать в каждом дне существования. Он толкает её в черноту, безумие и боль, и она щедро отвечает тем же. Напомнить о грехе рождения. Сравнить с прошлым Казекаге. Указать на ошибки в управлении Суной. Улыбнуться, когда в его искаженной гримасе сквозит Шукаку. Вернуть. Вернуть. Вернуть. … Вернуть и получить обратно сторицей. Её жизнь превращается в ходьбу по веревочному мосту, где надрезаны оба каната. Она слишком молода, слишком честна, в её глазах слишком ярко горит решимость, а в голосе звучит уверенность и непутевая отвага. Конечно, он не простит. …

Имя мое — подарок рая — Не обещает спасения более. Кто-то идет — и я замираю, Будто в предчувствии боли.

… В следующий раз в числе заговорщиков оказывается её отец. Обескровленное тело на гранитном монолите, белое кимоно, почерневшая кожа, алый пояс, багровый узор. — Закономерный итог, — констатирует джинчурики, уже ничего не прося и не обещая. Монстр, тиран и монстр. — Такие, как ты, — как же жестока эта чертова пустыня, — никогда не заканчивают хорошо. В этом закономерный итог. — Я о своём будущем знаю заранее, — без намека на вызов отвечает он. Психопат, тиран, садист. … — Отправишь меня подавлять сопротивление? — у Йоко взгляд злобной старухи: насмешливый, серьезный, отчаянный. — Ты погубишь деревню. Ты погубишь деревню потому, что не можешь повести за собой. Погубишь. Погубит. Уже погубил. И плевать на экономический рост. Стагнация или развитие — все дороги ведут в Суну, все дороги ведут в ад. — Я всё ещё тебя не убил, — он равнодушно встречает воспаленную злобу так, словно прошлое позади. Так, словно в будущем её слова могут стать лживыми. — Нужно быть настоящим ничтожеством, чтобы судорожно бояться смерти. Вернуть, вернуть, вернуть. …

Ангел приходит ко мне все чаще,

Созданный из железа и света.

Господи, не отнимай этой чаши —

Дай мне войны и победы.

… — Отребье, — выражая абсолютную брезгливость, Йоко бросает свиток на стол и замирает. Бунт успешно погашен. Напоминанием об отцовской доли, обещанием искупления, непростительным ядом в дружеском бокале. — Твоя верность деревне вызывает отвращение, — сухо резюмирует он. — Человек без принципов — такой же мусор. — Хотел, чтобы я примкнула? — А разве не это соответствует твоим принципам? Тварь, тварь, тварь. В Суне царит сумасшедшая жара, хочется сойти с ума, окунуться в ледяную воду и забытье, не жить, но Гаара, как пустынный варан, выжидательно ловит каждый жест, и даже дышать становится тошно. — Скажешь, что я монстр? — Не люблю повторяться, — Йоко тянется к поясной сумке и протягивает ему кунай, — может полегчает? — Песком быстрее, — откровенно забавляясь, говорит он, — можно убить за доли секунды так, что ты даже боли не почувствуешь. Адово создание с адовой заботой. …

Были у меня волосы, словно мёд.

Руки были, отнимающими боль.

Стали они отнимающими жизнь.

Сталью налился сердца комок в груди.

… Как он стал Казекаге? Почему он остался Казекаге? Почему сильнейший шиноби деревни стал безумнейшим, жесточайшим и свирепейшим шиноби мира? После смерти отца Йоко не чувствует ничего, не стремится чувствовать, глухой болью обороняется от друзей и знакомых, немотой отгораживается от остатков семьи. Раскаленное солнце посреди барханов больше не греет, и, когда она уходит из деревни и несколько часов лежит под открытым небом, тело испытывает озноб. Он Казекаге. Чудовище, порожденное извращенными амбициями деревни, — её лидер. Смешно. Иронично. Ужасно. …

Правда ли ты говорил со мной, Господи?

Ты ли в руки мои клинок вложил?

… — Попытаешься меня убить? — он видит, понимает, знает. На подлете ловит чужую ненависть и измеряет её с ювелирной точностью. Казекаге умён. Непростительно гениален. Молод. Способен к изменениям и адаптации. — Революция страшнее, — Казекаге способен к адаптации, она — нет. Йоко представляет, как её кунай скользит по тонкому горлу, бледной до синевы проступающих вен коже, острому кадыку. А ещё Йоко помнит, как выглядит беззаконие, хаос, битва за власть — отвратительное в её памяти сменяет отвратительное, и ей самой хочется окунуть себя в наэлектризованное презрение за неуместный страх. — Революция — шаг к новому, но ты не можешь отрицать мою эффективность. — Дефектность. Всё, что ты творишь, дефектно. Потомкам достанется много работы. Если потомки будут. …

Слово мое — беда нагая —

Мало ли славить тебя делами?

Паузы пыток мерю шагами.

Время уходит. Костер пылает.

… Йоко и сама становится дефектной, как режим. Если методично и долго вскармливать в себе палача, только палач и останется. Сначала перестают удаваться медицинские техники, а затем она ловит себя на том, что привыкла к смерти. Выполнить работу и уйти. Оставить другим разбираться с умершим. Закурить или запить, отвернувшись, уткнувшись взглядом в лихую зеленую листву, умиротворенное солнце, кружевные облака. Лепестки сакуры на ветру. Что угодно, лишь бы не реальность. … — В этом твоя месть деревне? Джинчурики выглядит изнуренным и исхудавшим, и это приносит невероятное наслаждение. В глазах мутное болото без толики света, на губах трещины от ветра. Почти покойник, почти мертвец. — В том, что я пытаюсь что-то сделать? — В том, что ты толкаешь Суну в одиночество. Ты не боишься, что мы однажды проснемся в мире, где останемся единственной цитаделью зла. В мире, где есть мир. — Если потомки будут. … Прошлое. Прошлое. Прошлое. Застарелый заскорузлый консерватизм, облепивший дома, как черная корка гниющую рану. Из лазарета в пыточную, из пыточной на эшафот. Чудовище взросло в Суне, чудовище — кара Суны. Расплата за все грехи, за грех, в котором он стал собой. Военная деревня должна нести ответственность за свои поступки, но военная деревня, окутанная в белый похоронный саван, погребенная заживо в бескрайних песках, стылая, изъеденная ветром, и бремя гордости поднять не может. Монстр тлеет и растлевает, монстр тянет на дно и становится крайне печальной опорой. Гаара, Гаара, Гаара, — шепчет Йоко, — Гаара — ветер. …

Дьявол приходит ко мне все чаще

В мантии белой, в словах Завета.

Господи, не отнимай этой чаши —

Дай мне войны и победы.

… — Как же долго ты добиралась к предательству, — юный Казекаге улыбается с невыразимой нежностью, талой сладостью первой любви. И Йоко искренне восторженно следует правилу: вернуть, вернуть, вернуть. — Как вёл. Впервые ей так легко и спокойно с ним говорить, впервые неопределенность перед будущим не пугает, перед будущим, которое она не увидит. — Знаешь, почему ты жива? — он тянется к её лицу, и Йоко не возражает, (как это привычно и как это опостылело) молчит. — Мне нравится твоя слабость: суетный ум, сплавленный с решительностью, отчаянием, губительной преданностью. Ничего хорошего и светлого, ничего покойного и мирного, но такая свежесть и прохлада. — Дай мне войны и победы, — бесславный же получится бой. …

Я взойду на костер весной

Обескровлена и легка,

Бог простит меня, а пока —

Все, кто любят меня — За мной!

Взойду на костер весной

Обескровлена и легка,

Бог простит меня, а пока…

… В пустыне не бывает снега, поэтому, видя его в других местах, она чувствует лишь одиночество и тоску по дому. Впрочем, их она чувствует всегда. Джинчурики просит остановиться и задирает голову, подставляя лицо осколкам серебра и света. На миссии, посреди заваленного сухой травой и иссохшими цветами луга, вдали от любых союзных и понятных земель, он просит остановится и она, неверная его воле, останавливается. — Ты когда-нибудь видела снег? — он редко обращается к кому-то, избегая даже смотреть, отчего Йоко испытывает тревогу и неловко, с ломанными нотками в голосе, отвечает: — Да. Я видела снег. Он мне неприятен. — Вот как, — (как она надеется, что этого не случится) будущий Казекаге переводит холодный, как ветреный день, взгляд на неё и приподнимает ладонь. — Скажи, тебе велели меня убить? — Вы задаете подобные вопросы так просто? — она пожимает плечами и незримо настраивается на бой. У Сабакуно дрожат руки, и в глазах читается зыбкая, словно оседающий снег, печаль, слишком понятная ей самой. — Нет, Гаара-сама. Он выглядит опустошенным, уставшим и открытым, и, впервые за всю эту чертову миссию, она не знает, что делать. Видеть его таким просто больно. В контракте, что она подписала, согласившись быть поддержкой, мелким шрифтом значилось — не справиться. Но позволить ему сломаться здесь и сейчас, на глазах глупой и слабой девчонки, — до банального неправильно. — А мне нравится снег, — он мягко улыбается, видимо выловив в её глазах что-то не совсем гнилое. А потом сам же замирает, на секунду позволяя полупрозрачной маске спокойствия треснуть, оставляя наедине с тяжестью его эмоций. — Может, у вас получится стать хорошим Казекаге. Если не будете рушить жизни людей, прикрываясь общим благом, если не будете цепляться за прошлое, если…

Я взойду на костер весной

Обескровлена и легка,

Бог простит меня, а пока —

Взойду на костер весной

Обескровлена и легка,

Бог простит меня, а пока…