Грезя наяву

Лава манила его. Но не поймите неверно: не то, чтобы на этом моменте у Томми были силы на то, чтобы умереть. Суицид был усилием, физическим и моральным, суицид был решением и действом. Возможно, у прошлого Томми было бы желание и сила воли. Но он-нынешний больше не вожделел смерти как избавления. Он просто... Любовался. Не поймите неверно: не то, чтобы у него были силы на то, чтобы сидеть или, упаси Прайм, стоять. Пусть лежа он зачастую скорее ловил рыжие и красные блики на обсидиане, нежели видел саму лаву, но это было лучше, чем ничего. Ему нравилась камера Хранилища Пандоры. Душащий жар хорошо напоминал, что он больше не был в лимбо. Даже если ему и не хотелось быть здесь на самом деле... Это место было лучше темноты и компании Уила. К тому же, здесь был Дрим. - Что на самом деле случилось со Спиритом? - Спросил он негромко, не меняя направления взгляда. Возможно, он мог бы увидеть Дрима краем глаза, если бы попробовал, но потолок был куда интереснее. Честно говоря, будучи возрожденным, вконец переломившись за месяцы в лимбо подобно хворосту, потеряв всякое желание двигаться и существовать что в этом мире, что за гранью, он ждал, что Дрим будет жесток к нему. Что, возможно, он решит убивать и возрождать его снова и снова, может, чтобы подтвердить что-то, а, может, просто потому что захочет. Все было в порядке. Не то, чтобы это заботило его в достаточной мере на этот момент. Вместо этого, Дрим стал к нему любезен. - На самом деле, - в его голосе явно можно было услышать веселье, - невероятной глупости история. Сап в тайне от меня взял его на прогулку, а потом случайно утопил. Во нелепица, да? После возрождения Томми Дрим снял маску. Иронично, что теперь для него это не играло никакого значения. А ведь, помнится, когда-то - чертову вечность назад - он так жаждал узнать, так жаждал... Но, возможно, оно всегда так и бывает. - Нелепица, - согласился Томми, - в какой момент ему содрали кожу? - Мы пытались воскресить его, - пояснил Дрим, и "мы" в его речи скользнуло столь непринужденно, точно "они" еще существовали, - в качестве скелета. А для этого нужно было сперва освободить его от мирской тяжести. Томми немного наклонил голову и скосил глаза. Дрим сидел у стены и писал что-то в наполовину заполненную книгу. Его маска была сдвинута вверх и направо, закрывая висок и часть макушки. - А что насчет книги возрождения? - Незаинтересованно уточнил Томми, - разве не мог ты воскресить Спирита с ее помощью? Он видел, как Дрим оторвался от книги, чтобы посмотреть на него и столкнуться одинаково серыми взглядами. Дрим благожелательно улыбнулся. - Книгу воскрешений отдал мне Шлатт, - напомнил он, - в обмен на то, что я предам вас в войне Манбурга и Погтопии. Когда Спирит умер, я даже не знал о ее существовании. Томми в ответ пробормотал что-то невнятное. Не то, чтобы у него были силы или желание поддерживать диалог. Ему просто нравилась компания. - На самом деле, - добавил Дрим невозмутимо, - книга воскрешений не действует на животных. Только на игроков. Так что она в любом случае была бы там бесполезна. Томми повернул голову. Уставился в потолок. - Это печально, - констатировал он, - значит, ты бы в любом случае ничего не смог бы сделать, даже если бы тебе было смертельно важно вернуть его. Но это ведь никогда не было в должной мере важно, верно? Дрим снова улыбался. Томми не видел это, но все равно знал. - Да, - мягко согласился Дрим, и у Томми создалось ощущение, что он сделал что-то правильно. Не то, чтобы он нуждался в его одобрении. Не то, чтобы на этом этапе он нуждался хоть в чем-то. Но компания нынешнего Дрима... Устраивала. То, что всего несколькими днями - но на самом деле бесконечную вечность - назад он раскрошил ему череп об обсидиановую стену, больше не имело никакого значения. После лимбо вещи в целом воспринимались иначе. В конце концов, люди не должны были оттуда возвращаться. Оно извращало все в тебе тем неправильным способом, который ставил под сомнения саму суть - то, имели ли твои усилия смысл хоть когда-то. Был ли смысл создавать, убивать, воевать, предавать, если в итоге все они все равно сидели в куче щебня, а Томми был здесь, бесповоротно и окончательно мертв? Когда-то Томми сам был тем, кто это создавал, воплощал и олицетворял всем своим естеством. Но теперь вся условность и бессмысленность мира живых рождала в нем лишь легкое отвращение. Будь на то его воля, Томми бы предпочел бы сон бодрствованию. Не находя сил ни на существование, ни на смерть, он хотел бы уснуть и не видеть снов, уснуть и надеяться, что он не проснется. Он жалел о каждом мгновении, пока он все еще был здесь, пока он все еще бодрствовал. Но... Кажется, его тело отказывало ему в этом, хах? Раньше, сразу после возрождения, он мог спать сутками, благостно видя в бездне сна без снов нечто неуловимо напоминающее ему лимбо. В лимбо не было ничего хорошего, лимбо не было избавлением или долгожданным отдыхом, но лимбо не требовало от него ничего. Для того, чтобы жить, ему нужно было по крайней мере дышать, но сейчас даже это казалось невыносимо утомительным. Отвернувшись к стене, он не мог видеть лаву - даже отблески, даже периферийно - с этого положения. Но он мог, если постараться, услышать тихое ее бульканье, и ощутить исходящий от нее удушающий жар. - Сегодняшняя картошка была вкуснее, - заметил Томми бессмысленно. Честно говоря, не то, чтобы он все еще был способен ощущать вкус или голод. В некоторые дни Дрим заставлял его есть: он забывал, что нуждается в этом. И, пусть он и не видел Дрима, почему-то ему казалось, что тот пожал плечами. - Она всегда отвратительна, - без требуемой интонации ответил он. Томми не ответил.