В библиотеке

Пыльные стеллажи со свитками разбираются всего раз в год. В апреле, когда все поместье Камисато подвергается генеральной уборке. Накопившаяся за зиму грязь на фасаде, пыль в тех комнатах, куда холодно зайти в декабре, разводы от снега на окнах: все это не оставляет и следа, освобождая чистому весеннему блеску главенствующее место. Обычно это самые шумные дни, ибо вся прислуга комиссии носится по двору как угорелая; кто-то ищет тряпки, кто-то ведра, а кому-то просто нечем заняться, но ради неплохой выручки они растягивают свое пребывание на территории. Тома оказывается как всегда в более удачном положении. Он неизменно выбирает работу в библиотеке, где нужно перебрать все новые книги, набравшиеся за год, записать в журнал и расставить их на полках, предварительно протерев всю деревянную поверхность. Честно сказать, библиотека — самое отдаленное и тихое место клана, именно поэтому даже в период весенней суматохи, шум не настигает умиротворенные углы помещения. Управляющий на то и управляющий, чтобы располагать хотя бы какими-то привилегиями. В случае апрельского субботника — это тишина и покой. Как бы то ни было, разбираться со всеми рукописями в одиночку, не то чтобы сложно — утомительно скучно. Обычно заботу развеивать тоску Томы брала на себя Аяка; и у нее правда выходило, притом отлично. Однако в этом году ее пост бдения хорошего настроения был заменен из-за отсутствия. Идея предложить Аято помочь в архиве пришла не сразу. По правде сказать, она вообще не приходила. А теперь Тома сидит как дурак последний, на дверь смотрит и не верит, что докатился до такого. Он давно оставил разум где-то среди череды суетливых дней, ведь была бы у него возможность вновь согласиться — он бы не раздумывая, прежде чем слова успеют собраться в незамысловатое «да», рвано кивнет. В библиотеке пахнет пылью и деревом. Старые стеллажи затерялись в глухой тени, не позволяя солнечному свету обличить их присутствие. Помещение душное — солнце припекает, преломляясь сквозь толстые окна. Юноша водит чистой кистью без чернил по пустому листу бумаги, стараясь мысленно вывести завитушки. Ждать никогда не приходилось ему по душе. Никогда, кроме этого самого момента, ведь лучше так — сидеть и томиться от ожидания, чем заставлять себя смотреть на Аято. — Прости, задержался. — Камисато заходит, хотя и вовсе не резко, весьма неожиданно. — Дверь. — Тома кивает на выход, успешно заглушая страх побочными действиями; к примеру, стучать по столу деревянной стороной кисти. Аято присаживается рядом раньше, чем управляющий успел ему предложить. Они смотрят друг на друга, слово один из них непременно должен что-то сказать. Только вот Томе на ум ничего не приходит, а Камисато, похоже, не ставил перед собой цели вообще что-то говорить. Слова переплетают мысли, сбиваясь в неясную кучу смятения. — Ты будешь говорить мне названия книг, а я записывать. А то за четыре года хочется немного сменить деятельность. Раньше этим занималась Аяка. Юноша не готов расстаться со своим единственным спасением — толстой кистью, из которой выпадают щетинки, поэтому уверенно зажав ее между пальцами, он ударяется живым взглядом в белый листок. — Не знал, что тебя привлекает бумажная работа, — Аято подвигает к себе массивный стул, на котором лежит одна из стопок рукописей, рукой, — Хочешь, сделаю тебя секретарем? Вкрадчивая, ироничная манера Камисато утомляет. Но не потому что — раздражает; потому что это больше Томы. Ему хочется непременно колко ответить, но если он решиться — последует еще. Благоразумие не было добродетелью Томы ровно до этого самого момента, ведь прежде, он никогда не прибегал к его обители. — Даже если хочу, — Тома открывает чернильницу, аккуратно опуская в нее кончик кисти, — ты же меня не выдержишь. Зная твое нездоровое увлечение бумажками, мое лицо станет для тебя ненавистным. Осознав, что пиджак будет сковывать движения, молодой господин снимает его, кладя рядом на стол: — Зная мое увлечение бумажками, — он ловко парирует ответ, прибегая к полушепоту, — твое лицо станет единственным и последним. Тома честно не хотел. Не хотел продолжать это, но подняв, наконец, глаза понимает, что перспектива слишком соблазнительна. Аято без пиджака смотрится куда лучше, чем с ним. Это складывается в весьма логичную зависимость в голове управляющего. Юноша задерживает взгляд на искрящихся под солнцем волосах господина. Свет делает их еще более светлыми, создавая впечатление, что они почти хрустальные — в особенности те пряди, которые неровно падают на лицо. — То-то ты в холостяках ходишь. Бумажки интереснее? — Тома упирает левый локоть о твердую поверхность стола, удобно укладывая подбородок на ладонь. Улыбаясь и не скрывая своей уверенности, довольно прикрывает глаза, чтобы дать им отдохнуть от яркого света. — Местами, — Аято кладет со стуком увесистую книгу на стол. Смотрит на ворот рубашки Томы, — Местами — нет. Номеруя в списке цифру один, отвечает: — Что же у тебя за места такие? Аято молчит, смотрит исподлобья. Томе понадобилась секунда, чтобы потерять самоуверенность, и еще одна, чтобы подавить улыбку. В основном стопка содержала в себе документальные списки и архивные записи, которые приходилось нумеровать по списку предыдущих, прошлогодних, экземпляров. Как и было обещано — скучно. После второго же десятка Аято растерял свой энтузиазм, с которым садился за стол. Время шло, а в помещении становилось все душнее. Он закатывает рукава рубашки; небрежные, почти резкие движения рук Камисато завораживают юношу. Он украдкой смотрит на изящные пальцы, согнувшиеся, чтобы подцепить ткань, надеясь — не заметит. Но Аято не слепой пока что. — Следующее, — все еще подворачивая рукав, господин обращает взгляд на надпись на новой книге, — Советы для управляющих. О, Это для тебя! Смотри. Он бесцеремонно кладет том перед собеседником, постукивая по его обложке, рядом с заглавием. — Там случайно нет советов для инфантильных глав кланов? Думаю, отличное пополнение в твоей частной коллекции. Тома делает упор на предпоследнем слове, с нажимом выводя цифру шестьдесят восемь. Он устало выдыхает. Проводит языком по высохшим губам, чтобы отвлечься и неосознанно проскальзывает взглядом по губам Аято. Как всегда расслабленны. — Так, номер шестьдесят девять: Ка… Камисато давится воздухом. Кашель смешивается со смехом, который больно распирает грудь. Аято не выдерживает и закрывает лицо обеими руками, стараясь как можно скорее привести в норму. Выходит плохо — он даже не пытался, честно сказать. — Что? Что там? — Юноша откладывает кисточку, перекидывается через стол, ближе к Аято, чтобы увидеть надпись. — Камасутра. — Он убирает руки от лица, оказываясь слишком близко к лицу любопытного Томы. — А вот это уже «отличное пополнение моей частной коллекции». Он выдыхает эти слова в пораженное лицо друга, стараясь не засмеяться или того хуже… — Дай. Тома берет ее в руки, стараясь скрыть краску и горящие уши. — Бери, бери. Аято поднимает руки в мирном жесте, широко улыбаясь. Ему нравится реакция Томы. Он готов найти еще пять таких книжек, чтобы вновь посмотреть на смущенный прищур юноши, тщетно пытающегося ускользнуть от внимания. Красивый. Тома садится на стол со своей стороны, оказываясь спиной к Камисато. Молодому господину приходится обойти стол, чтобы вновь оказаться перед другом. — Страница? Назови страницу. Аято прикусывает губу, поднимая глаза наверх. На ум приходит только изящная шея управляющего, которая из-за расстегнутого ворота рубашки оголилась вплоть до ключиц. Отбрасывая томительное наваждение, смотрит на список, видит последний занесенный номер. Усмехается: — Шестьдесят девять. Тома, игнорируя ритм сердца, открывает страницу. — О… Камисато наклоняет голову вбок, дабы рассмотреть ближе. Поза не представляет ничего необычного. Самая обычная. Он подходит в упор к столу; надавливая коленом на сомкнутые колени Томы, заставляет его развести ноги шире. — Ты чего… — Помолчи. Перехватывая руки юноши, он вынуждает Тому обхватить ногами его бедра, чтобы поменяться местами. Управляющий неуверенно цепляется за плечи Аято. Все, что он успевает понять: горячее тело Камисато, вспотевшее из-за духоты, крепкие руки на спине и неровное дыхание на шее. Он не видел, но ощущал. Понятие, как они пришли к этому за всего одно мгновение, разделившее пересчет книг и это, до сих пор не посещает его мысли. Лишь тесное возбуждение, спутавшееся с тревогой. Тома понимает весь азарт лишь, когда оказывается на коленях господина, в то время как он сам на месте, где юноша сидел только что. Аято резко опускается на стол всем телом, почти ударяясь об него спиной. А потом мягко, совсем не так, как сам только что лег, берет руки Томы одну за другой, ставя по две стороны от своего лица, вынуждая юношу нависнуть над ним. Последним штрихом надавливает рукой на спину юноши, заставив его прогнуться: — Там так? Управляющий, потеряв последние капли страха, выдыхает, неопределенно кивая головой, понимая, что его пряди, упавшие со лба, щекочут лицо Аято. Ему глубоко плевать, как и что там нарисовано. Прямо сейчас он сидит на Камисато Аято, чувствуя, как желание звенит в мыслях. И это все, о чем он может думать. Тома целует его первым, чувствуя, как Камисато прижимает его бедра ближе к себе. Прикосновение языка выбивает из легких последний воздух, а из тела — выдержку. Дрожь в пальцах знаменует бесповоротность. — Будь моим секретарем. — Аято говорит в блестящие от поцелуя губы любовника. — Только если ты не станешь просить меня снова. Тома знает, что сейчас он безотказен, однако спроси у него это завтра: он откажется. — С Аякой вы так же книги пересчитываете? Тома мычит. Последнее, что ему сейчас хочется — что-то говорить. Последние силы уходят на новый поцелуй. Он сжимает правой рукой рубашку на груди любовника, а левой всё ещё опирается. Господин невнимательно отводит локоть в сторону — опрокидывает тушь. Но не заметив тихого стука стекла, он кладет руку на мягкую шею юноши; прижимается губами. Сладкий вкус чернил отрезвляет. — Черт. — Камисато ругается сквозь зубы. Он знает, как плохо выводятся такие пятна. — Не важно. Тома окунает пальцы в темную краску. Проводит ими по ярко выраженным скулам Аято — вновь целует его, пачкая поцелуй в туше и похоти.

***

— Боже, и как это случилось? — Аяка стоит на пороге библиотеки, рассматривая испачканную одежду. Тома впервые застегнул все пуговицы на рубашке. Переложив связанные в хвост волосы на левое плечо, надеется, что это поможет. — Тома разбил чернильницу. Аято беспристрастно, с опущенным на список взглядом, выпрямляет рукава рубашки. Улыбается краем губ: — Кстати, нам нужен новый стол, — Камисато держит спину ровно, встает со своего места и, подходя к сестре, мимолетно задевает плечо юноши, — ко мне в кабинет. Больше.