Причина, по которой я вернусь домой

      1984 год. Девушка, стоявшая на полупустом перроне, нервно перебирала край широкого пиджака руками, бегло наблюдая за юношей в потрепанной гражданской одежде — оранжевом свитере, потертых джинсах и явно пропускавшей холод поздней осени ветровке. На плече дорожная сумка с ярко-красной, бросающейся в глаза надписью “СССР”. Молодой человек прощался с родителями. Чуть грустно припадал в объятия безутешной матери, и лишь холодно сжимал руку отца, с печалью и надеждой смотревшего на свое чадо.       Заявление сына о вступление в ряды очередной афганской команды грозой нависло над семьей. Юноше совсем недавно исполнилось 18. Однако он совсем не боялся. Не боялся историй вернувшегося с пекла военных действий без ноги брата. Не боялся печальных новостей с фронта, крутившихся каждое утро по радио. Не боялся он даже вестей с похоронными письмами на своих друзей и некогда одноклассников. Глупец.       Для юноши это не было чем-то особенным. Он знал, что должен будет пройти через это, как и другие десятки тысяч парней по всему Советскому Союзу. Он хотел, чтобы Родина и ее граждане спали спокойно. Чтобы миловидная девушка, стоявшая за его спиной, ни на минуту в нем не сомневалась. Чтобы родители с важностью и уважением смотрели на сына.       Два года службы. Два долгих года службы в знойных горах и степях Афгана... Брат часто рассказывал о больших полях дикого мака. Рассказывал о палящем летнем солнце и об ожогах, получаемых при прикосновении к оставленному на жаре автомату. Предупреждал о ползучих тварях, скрывавшихся под камнями и в прочих сырых местах. Рассказывал о казармах внутри скалы, обшивавшихся досками от ящиков со снарядами, где единственными элементами мебели были двухярусные койки и печка, топившаяся в холодное время года. Говорил и о дезертирах, сбегавших к моджахедам, принимавших ислам. Часто по ночам бредил о жестокости и невиданной самоотверженности духов. Поведал семье ужасы, творившиеся во время схваток с душманами. Рассказал и о том, как лишился ноги по колено. Описал самые страшные два года в своей жизни. Целых два года. Два года в безызвестности и неведении в наступлении “прекрасного и светлого завтра”.       — Береги себя, сын... — всё твердила мать, не сводя глаз с парня, словно старалась запечатлеть в памяти его таким — юным, гордым, горячим, искрящимся, рвущимся к подвигу. Живым.       Закончив прощание с родителями, молодой человек обернулся к девушке, что вжималась в шаль, укутанную на голове. Она держалась стойко, хоть сбитое дыхание и постоянное заламывание пальцев выдавало ее страх и волнение. Юноша подошел вплотную к невесте и заглянул в карие, словно шоколад, который дарили каждый Новый год в мешочке с мандаринами, глаза. Он лишь хотел увидеть в них заветные слова и веру в него. Ведь если ты точно уверен, что тебя ждут, по силам и горы Афгана свернуть.       Тонкие женские ручки скользнули по крепким плечам парня, обвили шею и сцепились в замок. Карие глаза кротко и бегло поднялись на парня. Ах как же она хотела скрыть подступившие слезы. Ей безумно хотелось закричать, крепче прижать юношу к своей маленькой фигурке и не отпускать ни за что. Стоять в его объятиях и в дождь, и в снег, и в жару. Проклятая война.       Ладони парня медленно и осторожно коснулись лица девушки. Очертили скулы, обвели щечки. Легкое прикосновение губами к девичьему лбу. Ее тихий и полный грусти вздох. Никакой пошлости, чистая любовь. Вдруг девушка решительно вздернула голову и прямо посмотрела в серо-зеленые глаза парня. Ее носик задергался, ресницы дрогнули, а губы приоткрылись, чтобы сказать самые важные слова.       — Я буду ждать тебя, слышишь? Что бы ни случилось. Ты, главное, вернись, живым, а я буду ждать тебя здесь, — она еле слышно всхлипнула, наивно, по-детски невинно посмотрела на него и, скрывая боль разлуки, улыбнулась так искренне и любяще, что, казалось, вложила в улыбку всю свою ласку и нежность.       — Люблю тебя..       Юноша забвенно прикрыл глаза, сгрёб девушку в объятиях к своей груди, трепетно зарылся носом в пышную копну локон под шалью. Вдохнул аромат волос, нежно сжал хрупкие плечи девушки, которая только что парой предложений стала причиной, по которой он обязательно вернется домой.       Родина большая, духам ее не захватить. А стоявшее в его объятиях чудо — маленькое, хрупкое, беззащитное. Отныне для него война обрела новый смысл, окрас. Ему было кого защищать. Пока конвой не загнал всех новоприбывших, пара стояла, наслаждаясь друг другом в крепких объятиях. Два человека, сбито и неровно дышавших, прямо сейчас любили друг друга и мысленно клялись в этой любви. “Моя...” — подумал он. “Дождусь!” — подумала она.       Мягкий, нетребовательный поцелуй, скорее, похожий на невесомое прикосновение губ, скрепил их договор с жизнью. Прямо сейчас никого вокруг них не существовало. Были только они, и их клятвы. Вокруг выл порывистый прохладный ветер, от которого девушка пряталась в широких плечах любимого человека. Наступали грустные мысли в голове парня, от которых спасало присутствие любимой, ее успокаивающий запах и чуть щекотавшие ноздри, шелковистые волосы.

* * *

Никто из этих двоих даже не догадывался о том, что уже через пару месяцев, в апреле 1985, юноша зверски будет истерзан, убит, лишен конечностей, напичкан свинцом и обезглавлен вместе с третьей частью всей роты, попавшей в душманскую засаду в ущелье Маравары, недалеко от границы с Пакистаном. А его любимая черноглазая покончит жизнь самоубийством незадолго после извещения о гибели жениха.