Он этого дня ждал

Аякс перед собой смотрит на расчищенный пласт льда и упирается в снежную россыпь. Покачивается невыразительное зарево, стоит ему выдохнуть, трепещет пар. Он исподлобья его наблюдает, и глаза сами по себе смыкаются. Дымка дыхания закаленно пляшет в радужках, Тарталья глядит без удовольствия, и если бы это облачко можно было осязать, он бы непременно его ударил. Ниже нить удочки утыкается в лунку. Кружок воды чернеет и контрастом отбивает поверхность — куда он уходит? Аякс отгоняет мысль. Рыбачить не хотелось, только он рассудил, что на воздухе полегчает. Так и сидит, распугивает рыбу уже с час. Сегодня вытворяет непозволительное: топает по льду и забывает, где он находится. Сейчас тоже не помнит. Внимание на лунку. Дыра небольшая и глубокая. Книзу, точно кратер с отверстием, становится совсем темной. Аякс образами думает, и брови тотчас искажаются. Выемка льда что-то непритворно напоминает, но Чайльд не может понять, что. На воду уставляется панически. Удочка сминается и колышется в руке. Осознание настигает невербально и быстро. Это не водный кружок, это цвет глаз Скирки, каким его помнит Тарталья, заледенелый и истомленный. Облитый синим на пустой подложке и пылящийся магмой кристалл. Аякс заглядывает в него неоднозначно, пытается угадать настроение или коснуться завитка мощи: наставнице нет дела. Скирка горит неповиновением, и всполох ее не тронулся, стоило появиться Аяксу, так отчего ему тронуться сейчас? Бездна рассекла его душу и заставила забыть, но, ворочаясь ночью под гудением сверчков, распластавшись на званом ужине или наконец отрешенно сидя на рыбалке, вспомнить. Чайльд клясться готов, он сейчас там. Стопами врезается в очерненную платину песков и вдыхает поднявшуюся труху, зыблет и головой тянется кверху, покачиваясь, ищет Скирку в призрачных коридорах и арках. Взамен встречает уединение, чтоб удавиться им и вплестись в схватку. Дома такого нет и не будет. Тарталья не боялся смотреть, но еще не думал о большем. Тонул в битвах и грезах, вкушал молчание Скирки и отдавался ее проницательности. Она знала много истин, Аяксу невзначай бросала в разы меньше, а помнил он единицы. Счет времени подорван, а Аякс силится и сутки шкрябает на выцветшей табличке. День обозначает палочкой. После сна палочка прибавляется, только на точность Чайльд не претендует: он и сам не знает, сколько спит. Есть ли в Бездне дневной сон? Скирка не отвечает. Аякс в таких случаях воспринимает свой вопрос нежелательным, хотя периодически и «нет» измеряется молчанием. Вопрос один из тысячи, но череда недоговоренностей скапливается в огромное и чистое недоумение. Оно кажется таким надоедливым и гадким, что любой ответ, считающийся согласием или отрицанием, Тарталью устроит. И когда он внутренне замахивается и Скирку обвиняет, то мгновенно вспоминает, что она может его оставить. Его пугают осечки и незнание, на них он вскакивает и подрывается. Следом монотонно заучивает, что ошибаться можно. На промахи Скирка реагирует флегматично. Оно и обидно — пусть хоть отчитает! Аяксу радостнее, когда им недовольны, есть куда расти, а тут встречает безразличие. Пусть… Он тогда и решил вообще-то, что покорить мир ему по плечу, может, даже мало. Скупая напористость Скирки создала ему настроение, но Чайльд облепил его под себя, кольнул горячим порывом и разнес паром. Он не мог устоять на месте, Скирка это видела, и если подточить этот беспокойный нрав, то случится неожиданное: Тарталья выживет. И поскольку на успокоение надежды нет, то сеять семя раздора Аякс может вполне осмысленно. Оружие, что не пройдется по коже, но остановит и сломит словесно. Тарталья вникает в суть терпеливо и кутается в точках боли: а у Скирки они есть? Большая часть вопросов озвучиваться не должна. Этот он не озвучивает тоже. Пытается рассмотреть сам. Аякс хочет замечать невидимое и злится, когда потаенного нет, а перед сном продумывает еще никому неизвестную тактику, заботливо подсмотренную у Скирки. На монстров нападает уже не так хаотично. Замахивается по-разному и настойчиво не может повторить скачки Скирки, но обретает представление о битве в целом. Не раз спасается бегством, только искренне не любит, когда наставница вмешивается в сражение. «Наблюдать, а потом лезть», — кривит губы и надеется, что помощь Скирки впредь не потребуется. С прежним жаром клеит в голове настоящее мироустройство. Теперь обещает себе молчать чаще. Если долго не говорить, Скирка придет к беседе сама. Дни шли, но были уже впрок однородными. Расползались смолой и мешались с копотью, когда Аякс решался сосчитать палочки. Пылью били в глаза, стоит захотеть выбраться или изучить Бездну. Это такая негласная закономерность: не пытайся узнать, и оно само как-то вскроется. Недавно манящие горизонты со временем начали отторгать. Чайльд и сам не понял, как растворился в одиночестве. Он укротил былой огонь… или это за него сделала Скирка? Тянучая черная магма колыхнулась, и с этой волной Аякс пришел в себя. В тот раз палочек скопилось под сотню, а Скирка, кажется, стала разговорчивее и впервые наградила улыбкой. Улыбка интересно растянула щеки и лицо, на что Тарталья, перепугавшись, сначала не отреагировал. Затем не поверил. А через несколько минут принялся натужно ухмыляться и вокруг Скирки кружить: что за повод для радости? Повод был. За последний час в Бездне он узнал больше, чем за все три месяца. Границы иссякли в глазах окончательно, стоило наспех обучиться тайному мастерству. Скирка впервые забеспокоилась, Аякс нутром чувствовал, но ее тревоге поддаваться не хотелось. «Скоро случится что-то страшное, — задумался, — что со мной будет?» Скирка втолкнула Аякса в рваные черты портала. Он не успел воспротивиться и попрощаться тоже не успел, хотя о таком исходе мельком предполагал. С десяток раз мог перебить ее, пусть затараторить, и броситься в объятия. С тех пор не прощает себе такую робкую разлуку, ведь он даже не предчувствовал, он уже знал. Из портала Аякс провалился в сугроб. Жжение от холода заставило прийти в себя моментально. Тарталья подскочил и выгреб снег с волос и лица. Он не поверил в случившееся: неужто потерял Скирку? Начав ее звать, принялся расчищать завал. Руки порозовели. Покрытая снегом трещина не могла просто исчезнуть. По крайней мере, так думал Аякс. И пусть крики оказались безрезультатными, за спиной что-то размеренно захрустело. Чайльд насторожился и решил, что это сминают снег волчьи лапы, но наткнулся уже на потрясенные лица матери и сестры. Он много размышлял о том, что скажет Скирке при встрече. Наперед знал, что они обязательно пересекутся вновь, и свое мастерство, отточенное и совершенное, он продемонстрирует с толком. Не раз пытался прикинуть, на одном ли он с наставницей уровне. Мысленно изображал картину предстоящего боя и предвкушал разговор. Добивал себя последней догадкой — подумает ли о нем Скирка конкретно сегодня? Возвращается без рыбы. Он бы, может, и поймал чего-нибудь, да настроение пропало насовсем. Дом близко, поэтому шагает Тарталья ленно. Невольно вспоминает, как утром его растолкал с поздравлениями Антон. Потом появилась Тоня. Тевкр поднялся прямо за ней, неумытый и заспанный. Затем — поздравили вместе. Трепали за уши все, даже отец захотел. Традиция такая. А если сна ни в одном глазу, то рыбалка уместна. — Ну что?! — набрасывается Тевкр в сенях, стоило увидеть в окне фигуру брата. — Что? — спрашивает в ответ Аякс, стаскивая сапоги. Тяжесть внутри медленно сменяется трепетом. В присутствии Тевкра, видимо, разучился серьезничать. — Впоймал? — с надеждой оглядывает брата и влезает в рыболовный ящик. Улова не обнаруживает и тучно выдыхает. — Я тебе оставил. Чтоб больше поймал, — поворачивается к Тевкру и глядит так свойски, что у самого, наверное, сердце щемит. — Не хочу без тебя ловить, — липнет к брату и обнимает полурасстегнутое пальто. Тарталья с лаской треплет рыжую голову. Дом встречает прогретым воздухом. Утренний свет небрежно половинит комнату. На окне с прикрытыми глазами вывалился черный котенок, нежится на солнце. Вся семья по-доброму зовет Кицей, и Чайльд долго поглаживает мордочку, наблюдая за поднявшимися в воздух шерстинками. Гладить подсаживается и Тевкр, затем прибегает Тоня, и Кицю лишают сна уже три человеческие лапы. — Перебудили, — Аякс смешливо окидывает котенка глазами. — Да и так много спит, — участливо заявляет Тоня. — Ну да, — подтверждает Тевкр. — А вы давали? — удивляется показательно. — Ты что! С печи не слазит… Они втроем говорят еще долго, говорят о чем можно и о чем нельзя, дважды варят чай, и беседа льется так тепло и размеренно, что прекращать ее не хочется. Тарталья бы и не прекратил, не начни его съедать рутина. Не вылетел бы из дома в те четырнадцать лет и не напоролся бы на темнеющую в снегу трещину. Сожалеть, правда, было поздно, но уже тогда Чайльд предполагал, что спасение у него всего одно. Быт дома не кажется скучным лишь потому, что он его еще не прочувствовал, но и оставаться надолго Аякс не мог. Ему нет пристанища, он везде чужак и везде не свой, только, наверное, в одной из хижин Морепеска чувствует родство и благодать, которая волей-неволей быстро заканчивается — больше нескольких дней находиться дома просто не может. Так и живет в постоянной пытке. Вечер настигает быстро и собирается, наконец, вся семья. Аяксу откровенно этого не хватало, и празднует он в моменте — утром уезжает — прекратив быть для себя самого же Предвестником, сейчас он брат и сын. И всю ту пережитую уйму любви Чайльд не променяет ни на одно богатство или звание, и никто ее у него не отнимет. Дражайше гордится тем, что имеет, что вызывает в нем неподдельный восторг и счастье. У других этого нет. Письмо путешественнику запечатывает при свете свечи. Он думал о нем сегодня? Думал, конечно, Аякс ведь вчера отправил еще одно. Это — с содержанием более вызывающим и резким. А что? После такого знатного ужина руки чешутся…