Высокие небеса, широкие рукава

То, как Сара Кудзе виляла хвостом, пытаясь при этом сохранить достоинство, весьма позабавило Аято. Он вообще довольно много внимания уделял тому, что могло его позабавить: от политических интриг до дешевых уличных фокусов. Неуклюжий флирт двух демонов тоже входил в понятие развлечений, а потому Камисато раскинул сети и стал ждать. Итто повелся легко, как ребёнок за конфетой, а вот вокруг Сары вытанцовывать пришлось довольно долго, всё же, у тэнгу были свои принципы. И это все занимательное действо принесло бы ему гораздо больше веселья, да и спорилось бы быстрее, если бы не Тома. Его вечный бич, его надсмотрщик, его обломщик. Тот, кто заботится о репутации семьи Камисато больше самих носителей фамилии. Тот, кто следит за тем, чтоб Аято не переступал границ, не ломал рамки. Кто здесь господин, а? Этот вопрос он Томе и задаёт. Тома опускается на одно колено, выглядит смиренно, но Аято видит в его глазах шальной какой-то огонь.  — Вы здесь господин, Камисато-сама! — Тома никогда не перечит, он верен, словно собака, и сделает для Аято всё, что угодно Аято любит послушных собак. Он протягивает руку и хватает Тому за подбородок, поднимая его лицо.  — Должен ли ты подчиняться моим приказам?  — Беспрекословно, господин. Аято всматривается в его лицо. Губы у Томы дрожат, взгляд он отводит в сторону, словно смущён. Второй рукой Аято проводит по его скулам и виску.  — Мне следует наказать тебя, Тома?  — Ни к чему, Аято-сама. Аято смотрит ему прямо в глаза, и почти видит, как бы он Тому наказал. Хотя не было ни одного повода усомниться в его преданности, ни разу Тома не уронил честь дома Камисато, и ни разу не дал повода для малейшего упрёка. Тома идеальный слуга, лучше просто невозможно придумать.  — Нет, так нет. Я сегодня добрый. — говорит Аято шутливо, отпуская помощника, но пальцами все ещё чувствуя жар его кожи. Краем рукава он задевает лицо Томы, и тот закрывает глаза, покорно, принимающе, наверное, он принял бы так что угодно, от пощёчины до поцелуя. — Ты свободен на сегодня.  — Благодарю, господин.  — Дьявол! — шипит Аято, как только за Томой закрывается дверь. Он взбешён не просто так. Он не может просто взять и уложить Тому в свою постель, даже если очень захочет. Даже если сам Тома этого захочет. У клана Камисато сейчас несколько шаткая репутация, и любые волнения могут пойти не на пользу. А такие отношения его главы — весьма серьезный рычаг для политического давления. Роман господина и слуги — сплетни пойдут, как ни шифруйся и ни скрывайся. Раньше, когда Аяка была ещё ребенком, она частенько говорила, что выйдет за Тому замуж. Конечно, никто бы ей этого не позволил. Аято нежно и всем сердцем любил свою сестру, но замужество девицы клана Камисато — слишком серьёзная вещь. Смешная детская влюблённость Аяки прошла — Тома стал для неё верным другом и подспорьем в любом деле. Как и для Аято, вот только его влюблённость в Тому не исчезла с годами. Разрослась, оплела его изнутри, как лиана, изнуряя, высасывая. Аято не позволяет себе ничего лишнего. Пара прикосновений, полунамеки, не больше. Он не уверен, чувствует ли Тома к нему хотя бы четверть того, что испытывает он сам, и если да, то смогут ли они сохранить это в секрете. Глава комиссии Ясиро не может совершать таких серьёзных ошибок. Он может сколь угодно доверять Томе и ценить его, но любить просто не должен. Но ничего не может с этим поделать. Аято медленно раскладывает на столе предметы из набора для каллиграфии. Время близится к полуночи, можно поработать ещё немного, выспится он как-нибудь потом. В конце концов, во сне его ждёт лишь хрупкое отражение его мечтаний. Таких желанных, неуместных и неуёмных, хрупких, как крыло кристальной бабочки — тронь, и рассыплется невесомой стеклянной пылью, оставив лишь лёгкие колкие искорки. Реальность же тяжела и беспристрастна. Она неуклонно настигнет и раздавит любые наивные представления. Тома останется по ту сторону. Аято останется здесь. Сон всё же догоняет его, обнимает за плечи туманной дымкой, и Аято снится Тома. Не такой отстраненный, отзывчивый на прикосновения, и полностью влюблённый.

***

Тома накрывает одеялом своего господина, уснувшего прямо за столом. Тушит свечу в бумажной лампе, подходит к окну, закрыть ставни, чтоб не сквозило. Тома так привык заботиться об Аяке и Аято, что ему кажется, что он рождён именно для этого. Быть всегда под рукой, следить за комфортом, соблюдать порядок в доме, устранять препятствия, если понадобится. Любые препятствия. Ночь — время зябкой прохлады и мягкого обманчивого лунного света. Время духов и демонов. Время хищников, время дурных идей и чётко продуманных планов. Ниндзя из Сюмацубан тренируются и работают по ночам. В лунном свете на секунду прорисовывается тонкий маленький силуэт. В вишнёвых глазах Саю круглой монетой отражается луна.  — Чисто. — Саю приникает к стене, сразу над окном. Голос её тих, как шелест травы, — Можно я уже пойду спать? Ночь на дворе.  — Разве не твоя смена?  — Моя. Но какая разница. Нападать на клан Камисато — дураков нет. Тем более, скоро польёт, — нос у нее чутко дёргается, как у мелкого зверька. Тома хмурится. Саю, конечно, ещё мала для полноценной работы, но она уже просит слишком много поблажек.  — До пяти утра, Саю. Под дождём не сиди, но просто сдай смену, пожалуйста! — в голосе у него непривычная твердая нота. Когда нужно, он умеет быть убедительным. Саю кивает и одним прыжком скрывается где-то на крыше поместья. Исчезновение получается у неё лучше, чем обычно. То ли она тренировалась, то ли ей подсобили закрывшие лунный свет тяжелые тучи: воздух сырой, напитанный электричеством. Небо клубится сине-серыми тучами, погромыхивает утробно, подсвечивается проблесками молний. Тома закрывает ставни почти в суеверном опасении. Не то чтоб он теперь боялся грозы, но ассоциации с силами сёгуна малоприятные. От шума Аято протяжно вздыхает и произносит чётко:  — Ты останешься? Он спит и не услышит ответа, но Тома всё равно отвечает.  — Останусь. Разумеется, он отвечал в пустоту. Обернувшись же, увидел, что Аято приоткрыл глаза. Взгляд у него в полутьме комнаты — как это самое небо в грозу. Тяжелый и мрачный, повергающий в отчаяние, и в то же самое время, затуманенный поволокой не прошедшего ещё сна. Тома не знает, сколько времени проходит так, слышит только:  — Подойди, Тома. Который час? Тома послушный слуга, и неповиновение — тень на его репутации. Клубящаяся гроза за окном наконец разрождается гулкими каплями дождя, звук которых слышен отчетливо, как если стоять прямо под открытым небом. В ритм звуку, Тома приближается медленно, шаг за шагом, как если бы Аято был центром водоворота.  — Примерно два часа ночи, господин. — выбирает Тома приемлемый ответ в робкой попытке разрушить эту гипнотическую тягу.  Аято отводит свой пугающий взгляд и одёргивает разошедшуюся во сне юкату. Тома делает вдох поглубже. Ему нравилось видеть своего господина в домашнем. Это давало надежду, на то, что Аято хоть иногда отдыхает, раз уж переодевается. Но также Томе нравился и сам вид Аято, не затянутого в многослойные закрытые официальные одежды. Было в этом что-то притягательное. К тому же, переодеваясь, Аято становился словно более раскрепощённым. Позволял себе иногда смущающие Тому вещи. Смущающие ощущениями. Ничего такого нет в том, чтоб потрогать кого-то за руку. Если это делает не Аято. Только у него получалось одним прикосновением к плечу ввергнуть Тому в наслаждение моментом и дикий стыд от желания большего. И не только прикосновения — все его движения такие. Вот и сейчас Камисато поводит плечами, не делая ничего, что можно было бы принять за намёк. Но Томе кажется намёком и наклон головы, и оголённые ключицы, и расслабленная поза. И то, как он закатывает широкие рукава юкаты, оголяя белые запястья, выглядит разрешением. Для Аято это внимание незамеченным не остаётся. Он улыбается — абсолютно обезоруживающе — и произносит тихое:  — До рассвета времени много… Вид у него до сих пор полусонный, и Тома ни в чём не уверен, но всё равно делает шаг навстречу, равно готовый принять что наказание, что награду.