en espérance que

Всё вообще началось неожиданно. Юнги этого не заметил. Сначала лёгкие покалывания в ступнях после смерти сестры, потом ноющая боль в ногах после операции мамы и отёки по утрам. Вставать было всё сложнее и сложнее, но кто такой Юнги, чтобы сдаваться перед такими сложностями? А потом Хосок предложил пойти покататься на лыжах. И отказаться возможности не было, как и желания, потому как это был единственный выходной за почти две недели. Юнги соскучился. Чисто по-человечески соскучился. У них давно не было обычных поцелуев, ласк, обмена чувствами. Об интимной жизни вообще забыли — не до этого. И не то, чтобы Мин на стенку лез от отсутствия секса, но признавал, что это важный для него аспект в отношениях. Чувствовать партнёра, его объятия, прикосновения, толчки, сбитое дыхание, разделённое на двоих — Юнги этого не хватало. А потому отказаться от совместного времяпрепровождения он просто не мог, с Хосоком хотелось быть рядом. Но чего уж точно Юнги не ожидал, так это подобного исхода событий. Лёжа в машине скорой помощи и не чувствуя своих ног совсем, он правда ещё не до конца понимал всей ситуации. В него врезались на полной скорости и ударили в спину, повредив, по словам врачей, спинной мозг. И, по их же словам, у Юнги угроза паралича нижней части тела. И он охотно верит, потому как уже в снегу хотел громко заорать, как Олаф из любимого мультика: «Я не чувствую своих ног!». Только вот ему, как и всем окружающим, было не смешно. Хосок плакал. Держал его за руку, целовал тыльную сторону ладони, старался громко не всхлипывать, но неосознанно трясся, не в силах справиться с волнением. И Юнги было даже больше больнее от этого зрелища, чем от самой травмы — слёзы Хо он никогда не мог спокойно видеть. Это колет сильнее любого ножа. А потом сразу дежурные врачи, хирурги, наркоз и операция, но мысли всё равно не об этом были — к Хосоку всё естество рвалось обратно, сны только о нём были. Юнги себе позволил лишь один раз дать выход эмоциям — когда от наркоза отходил. Разрыдался позорно в послеоперационной палате, куда его отправили, чтобы понаблюдать за состоянием, и всё пытался медбрата позвать, рассказать обо всём, попросить Хосока привести, но вместо этого беспомощно тянул руки вверх и, будучи не в силах связать и двух слов, просто заливался горькими слезами, громко всхлипывая. Три человека стояли около его кровати, пытаясь успокоить и привести обратно в чувства, но в голове был туман беспроглядный, густой, а имя ему — боль, через которую не пробраться. Юнги так же не чувствовал своих ног. В свою палату к Хосоку его отвезли спустя полчаса, когда язык снова начал шевелиться, будучи способным говорить слова, слёзы перестали литься градом, а туман в голове рассеялся. Юнги нужно быть сильным для Хосока. Нужно показать, что всё хорошо, даже если поддержка сейчас ему в первую очередь нужна. Хо был бледен, как стена. Смотрел в окно, закусив губу до крови, а руки его, держащие стакан с водой, дрожали без остановки, от чего вода противно булькала. И это ещё больше создавало атмосферу безысходности. Хосок молчал, хоть и старался улыбаться, но так вымученно это выходило, что Юнги просто отворачивался к стене, не в силах видеть эту фальшь. Дни тянулись медленно и почти бесконечно. Хосок уезжал на работу, а ночевать приезжал в больницу. Они почти не разговаривали. Да и не о чем особо-то. Юнги видел синяки под глазами у Чона, видел его неестественно бледный цвет кожи, сухие обезвоженные губы, знал, что тот устаёт и ему бы нормально поспать, ненавидел и злился на себя за это, но знал, что сделать ничего не сможет. Хосок много думал. Постоянно. Задумчиво смотрел в стену или окно, находясь в своих мыслях, и Мин начал переживать, что вот ещё чуть-чуть, он встанет и скажет, что такого больше не выносит, что в принципе такого, как Юнги в своей жизни не выдержит, и уйдёт. Он об этом думал по ночам, когда Хосок засыпал на диване рядом, измотавшись. Думал и кусал губы до крови, стараясь сдержать тихие всхлипы, что так противно и слабо рвались из груди. Мин Юнги стал слабым. И это осознание ударило в голову глубокой ночью совсем неожиданно. Мин Юнги стал беспомощным. Он ведь больше никогда не сможет жить, как раньше. Не сможет спокойно встречать Хосока после работы, готовить ему ужин, устраивать сюрпризы неожиданные, отпускать в командировки. Больше не сможет подойти и, как раньше было, уткнуться носом в загривок, вдыхая запах одеколона и шампуня. Не сможет больше провоцировать, тереться бёдрами о чужой пах и с тихим смехом убегать в комнату, зная, что тот побежит за ним. Не сможет полноценно и всецело отдавать себя, обхватывать ногами торс во время особо глубоких и чувственных толчков хосокова члена в своё нутро, а после резко менять их местами, седлая его. Уже ничего и никогда не будет как раньше, Юнги сказки рассказывать не надо. Он знает, что врачи лгут, видит то по их глазам, читает между строк. Но даже это всё не сравниться с последним выводом, который появился у Юнги в последнюю ночь: Хосоку такого не нужно. Он не выдержит, не справится. У них и до этого проблемы в отношениях были, чего греха таить, сложный период, Мин даже думал о расставании во благо, но каждый раз отказывался, потому как в груди из-за этого появлялась боль неимоверная. Но сейчас это становится ясным, как белый день: это их финал, точка в их истории любви. И Юнги это осознает. Осознает и ненавидит. Ненавидит и пытается смириться, пока внутри всё буквально воет и орёт, срывая голос, от боли. — Вы же понимаете, что он никогда не будет ходить? — тихий голос доктора за дверью всё равно можно услышать: Юнги парализованный, а не глухой. — Что можно с этим сделать, доктор? — у Хосока голос дрожащий, уставший и измотанный, Юнги больно это слышать, но ещё больнее слышать ярую надежду в его голосе, осознавая, что ей суждено оставаться лишь надеждой. — Ничего, боюсь. Нижняя часть его тела парализована. Он не сможет встать на ноги, травма была слишком сильной, — слова звучат, как приговор для обоих. Мин буквально слышит, как хосоково сердце стремительно ухает вниз. Так же, как и его собственное. — Понятно, — обречённо, тихо. Так, словно надежды больше нет. Хосок губу кусает, пальцы заламывает, всхлипывает, но маску спокойствия и радости на лицо натягивает и в палату к Юнги заходит, останавливаясь прямо у изголовья кровати, опуская руку на чужую голову. Гладит аккуратно в тишине пару секунд, и Юнги готов поклясться, что слышал в этой звенящей тишине, как их тонкая связь с громким скрежетом разрывается на два куска. — Привет, Юнни, — выдавливает улыбку вымученную, а Юнги от этого рыдать ещё больше хочется да в горло в своё впиться, лишь бы не чувствовать это в груди, лишь бы ушло. Лишь бы не заплакать прямо сейчас. — Он сказал, что я не встану никогда, да? — на Хосока сразу устремляется грустный взгляд чёрных, доселе самых любимых глаз, и его сердце начинает предательски ныть, обливаясь кровью. Это тяжело. Слишком тяжело для простого человека. — Ну, это еще не окончательные прогнозы. Они поставят тебя на ноги, Юн. И все будет как раньше, — Хосок на стул рядом с кроватью садится и хочет взять парня за руку, но тот не даётся. Отдергивает руку, прижимая к сердцу, и смотрит в глаза пронзительно, со скопившимися в уголках слезами кристальными, что вот-вот градом по щекам бледным польются. Смотрит со всей болью. И Хосок отвечает ему тем же. — Зачем ты врешь мне? — голос дрожит, как и все тело в принципе, а глаза начинает щипать яростнее, сильнее. — Ответь мне. Справишься? — Речь ведь о тебе, милый, не обо мне, — пытается улыбнуться Хосок, снова хочет взять за руку, погладить по тыльной стороне ладошки, поцеловать, прямо как раньше, чтобы хоть на миг об этом кошмаре забыть, но его осекают. — Нет, ты не понимаешь. Готов ли всю свою жизнь остаться с инвалидом? Я никогда не смогу ходить. Я никогда не буду таким, как прежде. Наша жизнь больше не будет прежней. Готов быть моей нянькой? Терпеть меня и помогать мне во всём? Возвращаться раньше с работы? Терпеть моё ворчание, депрессию, возможно? Ещё более редкий секс? Ты к этому готов? — вопросы заранее заготовленные душу на части разрывают, горло дерут своей уверенностью, Юнги держится из послених сил, сжимая руки в кулаки и смотря чётко в чужие глаза напротив, не позволяя себе отвернуться: ему это надо услышать. Чтобы потом двигаться дальше, зализав свои раны. Юнги ответ заранее знает. И ему больно. Не от швов после операции и не от капельницы, в вену воткнутой. Ему больно, потому что его сейчас оставят. Одного оставят. Тот, кого любит больше всей жизни. Справляться со всеми проблемами. Уж лучше смерть, чем такая жизнь, в этом уж Юнги уверен. То существование бесцельное, ему такое не надо. Ещё ничего не случилось, а он уже потерял вкус к жизни. Эта мысль набатом стучит в голове. — Я… Я сделаю все, чтобы тебе помочь. Я… Буду по возможности рядом, я… — Хосок головой мотает, отказываясь признаваться себе самому, стараясь тему сменить, момент оттянуть, но… — Ты на вопрос мой не ответил. Готов или нет? — Юнги смотрит прямо, уверенно, стойко, но на дне глаз надежда мизерная, крохотная плещется. И Хосоку правда больно её топить окончательно. — Нет. Оглушающее болью слово. Юнги внутри задыхается и мысленно разрывает на себе кожу живьём. Хосок мысленно бесцельно бьёт кулаками стену до крови. А на деле — смотрят друг другу в глаза в последний раз. Хосок не справится, не выдержит. Не потому, что не любит, а потому, что сломается сам. И пробовать даже не хочет: дать надежду, а потом разрушить — хуже всего на свете. Юнги это понимает и принимает. Хосок это осознаёт и ненавидит. — То, что и требовалось доказать, — шёпот тихий, безнадёжный. — Прощай, Хоби, —одними губами шепчет, отворачивается, в окно бездумно смотря, а Хосок лишь тяжело вздыхает, поднимаясь со своего места. Медленными шагами уходит из палаты, зная, что за ним смотрят. Запоминают последние моменты. Оборачивается у дверей и ловит взгляд. Юнги не сдерживается больше. Плачет горько, позволяя боли выйти хоть так, а слезам — скатываться по щекам. У Хосока разрывается сердце. У Юнги оно уже мертво. Кивает в последний раз и уходит из палаты. Оседает на пол, стоит только двери плотно закрыться, и, пальцами в волосы впившись, воет подстреленным зверем, сжимаясь от боли. Юнги слышит. Юнги кивает ему на прощание, хоть тот и не увидит. Юнги тоже воет, зная, что Хосок не просто из комнаты ушёл, а из его жизни, забрав с собой последнюю возможность на счастье.