Родственная душа

      Родственная душа — это небесный дар. Так считал Сяо Синчэнь, спускаясь в Подгорный мир в надежде однажды за пределами общины встретить своего партнера на пути самосовершенствования.       Это проклятье, разве нет? — рассуждал Сун Лань. Если Небеса хотели сделать людей счастливыми, зачем поступили так жестоко? Ведь убедиться в том, что рядом с тобой была твоя половина, можно только после ее смерти, когда яркие краски мира поблекнут, потеряв цвета.       Сказочки для наивных дураков! Иначе получалось бы, что у таких бессердечных негодяев как Сюэ Ян тоже есть духовные половинки. Посмотрел бы Сюэ Ян на того, кого Небеса подобрали ему в партнеры. От смеха кишки надорвать можно!              — Свою родственную душу нужно чувствовать сердцем. Не нужно искать доказательств.       Два даоса сидели на крыше чайной и любовались звездами.       Вообще-то в засаде сидели… Притаились, выжидая появление нечисти, которая повадилась таскаться в город и убивать припозднившихся прохожих, но пока все было тихо. Сун Лань зорко следил за темным переулком, Синчэнь — за тем, как с черного неба опускается на соломенные и черепичные крыши лунное серебро.       — А если ошибешься, то понапрасну потратишь время на человека, который не будет твоим настоящим избранным, — Сун Лань не очень любил эту тему, но Синчэнь в последнее время все чаще поднимал ее в беседах.       У них было много общего. Сяо Синчэнь сам словно спустился с Небес по дорожке из лунного света: в серебристо-белых одеждах, с морозным клинком в руке и горячим сердцем, взывающим к справедливости. С ним можно было о многом поговорить и помолчать, его прохладный голос ласкал слух, а благородные принципы и стремления находили отклик в душе Сун Ланя. С Сяо Синчэнем ему было хорошо, как ни с кем другим…       — Как можно понапрасну потратить время на человека? — Синчэнь повернулся к нему с полуулыбкой на лице, и их взгляды встретились. — Неужели, если бы я оказался не твоей родственной душой, ты бы сказал, что попусту провел время в моей компании?       — Никогда! — он дернулся было вперед, желая схватить Сяо Синчэня за плечо, но вовремя спохватился — это лишнее.       Возмущение вспыхнуло и погасло, разойдясь волнением по меридианам, заставляя ци циркулировать быстрее.       — Важно только то, что ты сам чувствуешь, — в темных глазах Синчэня тепло отражался свет звезд. — Сердце не может ошибаться.       Спорить не хотелось. И даже если они не родственные души, никто из них не станет убивать другого ради проверки.              

***

             Теперь Сяо Синчэнь никогда не узнает, был ли Сун Лань его родственной душой… Что ж, значит, такова его судьба.       Гордыня и самоуверенность, с которой он вмешался в чужие дела, сыграла с ними обоими злую шутку. И Цзычэнь не должен был расплачиваться за его ошибки в одиночестве. Он и так достаточно потерял.       Слепота — не такая уж большая цена за десятки отнятых жизней в храме Бэйсюэ. Синчэню не стоит жалеть себя. Но в груди — не в пустых глазницах — все равно жутко ноет, дергает и давит. И в голове ворохом опадающих листьев кружат бесконечные вопросы.       Могут ли родственные души расстаться при жизни? Вот так: жестоко и болезненно разойтись навсегда, не выдержав боли и страданий. И что же дальше, коль так? Как можно заживить невидимые раны, если от тебя оторвали не просто кусок, а целую половину души?       Синчэнь всегда думал, что самое страшное для родственных душ — это смерть одного из них. Но как жить дальше, если твой партнер жив и здоров, но вы уже не будете вместе?       «Быть может, он вовсе не был моей родственной душой, — грустные мысли вязли в придорожной пыли, пока Синчэнь шагал от одного населенного пункта к другому в поисках нового дела. — Но не все ли равно, если я считал его самым близким человеком на свете и хотел пройти с ним жизненный путь до самого конца? Всегда быть рядом, всегда поддерживать, всегда прикрыть спину. И он этого хотел… Ведь хотел?..»       Все, в чем Синчэнь был так уверен, спустившись с горы, шаталось как плохо сколоченный табурет, на котором опасно сидеть.       Он выдохнул через нос, отворачивая лицо от палящих солнечных лучей, думая о том, что нужно двигаться на север, где будет не так жарко. Или, по крайней мере, найти место, где солнце не будет так печь, обжигая его бледную кожу и вынуждая постоянно искать прохлады в лесной тени.       Не так уж важно, был Цзычэнь его родственной душой или нет. Им было хорошо вместе, но это осталось в прошлом, и Синчэнь… Он уж точно никогда не узнает.              

***

             Сюэ Ян хотел рассмеяться, но в проколотой груди забулькало, и он только хрипло закашлял, с трудом отхаркивая застоявшуюся в легких кровь. Стало легче дышать, но его все еще душил смех. Стоило вспомнить, как этот святоша старательно перевязывал его, заботливо вытирая кровь и обрабатывая раны, справлялся о его здоровье и пытался накормить отвратным обедом, как становилось страшно смешно.       «Ох, даочжан, судьба воистину коварна! Видел бы ты, о ком так печешься, и от негодования вырвал бы свои кишки! Может, язык откусил или руку отрезал… Гляжу, вы, даосы, спокойно расстаетесь с частями своего тела, если что не по-вашему!»       Такого исхода событий Сюэ Ян никак не ожидал: что бледный от переполняющего его благородства Сяо Синчэнь пойдет на такое. Вырвет свои глаза, лишь бы не видеть того, что Сюэ Ян сотворил с его дружком.       «Такие жертвы, а шарахается теперь один. Неужто и это не смягчило сердце даочжана Суна, м?» — жаль он не мог задать свой вопрос, но еще придет время.       Сюэ Ян слыхал, будто эти два дурака решили, что они родственные души. Снулая рыба и бледная поганка! Фантазия Сюэ Яна колебалась от самых унылых картин, в которых гребаные монахи скучно старели вместе, так и не вкусив радостей жизни, до самых развратных, в которых могли участвовать два сильных заклинателя, практикуя парное самосовершенствование. И от тех и от тех его стабильно тошнило, а, может, сказывалась травма головы и мерзкая похлебка слепого святоши.       — Даочжан, я слышала, что у каждого человека есть родственная душа. Ну и как ты или я узнаем, что жили всю жизнь с родственной душой, если эта душа вдруг умрет? Почему для слепых не придумали, как в этом разобраться? Несправедливо же! — вздорная соплячка стукнула бамбуковым шестом по полу, и Сюэ Ян закатил глаза: и так голова раскалывается.       — А-Цин, — Сяо Синчэнь, занятый чисткой овощей, незаметно вздохнул. Незаметно для малявки, а вот Сюэ Ян премерзко улыбнулся, зная, что девчонка случайно ударила в самое больное. — Когда ты встретишь свою родственную душу, сердце само тебе подскажет. И не нужны будут никакие доказательства. Тем более, не забывай, люди узнают о своей родственной душе только после ее гибели…       — Неправильно как-то это придумано! Надо сразу чтобы было понятно, тот человек или не тот. А то вот так выйдешь замуж, а это вовсе и не твоя родственная душа, и что тогда делать?       — Чего развопилась, Слепышка? — Сюэ Ян занял колченогий стул, усевшись напротив даочжана, и хмыкнул. — Тебя все равно замуж никто не возьмет, замухрыжку такую.       — Да ты!.. — от возмущения она чуть не подавилась сунутым в рот куском сырого редиса. — У тебя вообще души нет! И никакой половинки души не будет у такого грубияна!       — А-Цин, друг мой, не ссорьтесь, — по губам Сяо Синчэня скользнула бледная улыбка, и он нащупал ладонью руку А-Цин, сжатую в кулак, слегка похлопал ее по кисти. — Если так много думать об этом, только расстроишься. Когда встретишь достойного господина, который будет мил твоему сердцу, сама все поймешь.       Не дав Слепышке ответить, вмешался Сюэ Ян.       — А ты что же, даочжан, встречал свою родственную душу? Говоришь так уверенно, будто сам знаешь, что это такое? — он так внимательно вглядывался в лицо даочжана, отмечая мельчайшей изменение в его выражении, что даже прикусил губу.       Брови Синчэня нахмурились, улыбка сползла, даже повязка на глазах словно запала глубже, и на щеки опустились тени. От вида душевных страданий дурака с горы у Сюэ Яна внутри все обожгло горячим удовольствием.       — Я не знаю, встречал ли я родственную душу. Просто знаю, что, если людям хорошо друг с другом, не стоит задумываться об этом — нужно жить сегодняшним днем и думать о лучшем. Ведь завтра…       Он не договорил, невысказанные слова остались висеть сладкой болью в воздухе.       «Ведь завтра этот мудак может вышвырнуть тебя за порог!» — как-то так должна была закончиться история Сяо Синчэня.       И Сюэ Ян много думал о ней. Попервости он смаковал ее, почти как те немногие конфеты, что удавалось добыть на тухлом рынке города И. Лежа ночью в постели, стараясь не чесать зудящие корки от ран и не обращать внимания на ноющую боль в заживающих костях, он наслаждался тем, что снова и снова представлял сопливую даосскую драму.       «Достойно дешевых историй из винных лавок, где пьяные в стельку неудачники делятся своими любовными страданиями».       Разбитое сердце Сяо Синчэня еще долго грело Сюэ Яну душу, но со временем удовольствие от этой истории сменилось привычным раздражением и гневом.       Только такой наивный дурак как Сяо Синчэнь мог принять эту ходячую мороженную мерзость по имени Сун Лань за свою вторую половинку!       «Нет, так-то не удивительно, — рассуждал Сюэ Ян, занимаясь починкой стула. — Спустился даочжан со своей горы и первое, во что вляпался, была монашеская блевотина из храма Бэйсюэ. Когда сравнить не с чем, и куча дерьма покажется даром Небес!»       Безусловно все было так. Сюэ Ян навскидку мог называть с десяток унылых благородных тварей, которые стали бы лучшей парой Сяо Синчэню по сравнению с Сун Ланем. Он, было, начал перебирать, представляя Синчэня то с одним, то с другим ходячим этикетом, но вспоминая их холеные рожи и задранные носы так распалился, что доломал стул окончательно.       — Друг мой, все в порядке? — Синчэнь тут же высунулся в окно, чтобы проверить, что случилось.       «Слепой как крот, на кой хрен высунулся?» — Сюэ Ян закатил глаза и отшвырнул окончательно доломанный табурет к дровнице.       — Почину не подлежит, даочжан. Надо бы за новым сходить к плотнику.       — Мм… — замялся, заулыбался слегка виновато, покачал головой, — боюсь, у нас не хватит денег…       «Со мной ты ни в чем не будешь нуждаться», — сказал в голове Сюэ Яна слащавый до рвоты Лань Сичэнь и обнял воображаемого даочжана за талию.       Это дерьмо не лезло ни в какие ворота, так что Сюэ Ян вышел за ворота сам, чтобы найти того плотника, что за милую душу сколотит им новый табурет и еще будет умолять приходить к нему за мебелью регулярно.       Теперь, когда Сюэ Ян вспоминал о том, как проклятый Сун Лань без раздумий выгнал Сяо Синчэня, наговорив ему гадостей, да еще и за глаза едва ли поблагодарил, его охватывала дурная злоба. Вообще-то он собирался ослепить Цзычэня, чтобы тот послушной псиной на поводке таскался за Синчэнем — жалкий, ни на что не способный, морально раздавленный он больше не смел бы задирать перед Сюэ Яном нос. Возможно, иногда Сюэ Ян снова находил бы эту парочку и дразнил слепую рыбину, услаждая свой взор и выводя проклятых даосов из себя. Только гребаный Сун Лань и тут умудрился выкрутиться и при глазах остаться!       «Встречу — вырву язык!» — решил для себя Сюэ Ян, с такой яростью шинкуя капусту, что А-Цин поспешила убраться из дома, чтобы не попасть ему под горячую руку.       Никто не смел причинять Сяо Синчэню боль, кроме Сюэ Яна. Теперь Синчэнь был его собственным. Его и ничьим больше. Только Сюэ Яну было позволено смешить его и смеяться над ним, кормить его нормальной едой и таскать из его тарелки, издеваться над его слепотой и проучивать каждого, кто смел пользоваться его незрячестью и глупостью. Любая благородная тварь, что решила бы прибрать к своим рукам Сяо Синчэня как родственную душу, получила бы порцию трупного порошка в рожу и клинок в живот.       Потому что Сюэ Ян не верил ни в какие родственные души, и у его даочжана нет никакой родственной души. А если есть и Сюэ Ян чисто случайно ее прикончит, то человек без глаз никогда об этом не узнает.       Размышляя об этом, Сюэ Ян улыбался и приходил в приподнятое расположение духа, порой даже начинал напевать себе под нос уличные песенки, да и дела под хорошее настроение спорились. Удачно, пожалуй, вышло, что без глаз оказался Сяо Синчэнь!       — Что тебя так порадовало сегодня, друг мой? — Сяо Синчэнь подошел к нему со спины, слегка коснулся локтя Сюэ Яна, давая понять, что стоит совсем близко, и Ян оставил горшок с растопленной смолой, которой промазывал деревянную бочку.       Он развернулся и по-свойски закинул руку даочжану на плечи, довольно рассмеялся.       — Радуюсь, что ты три года назад сослепу споткнулся об меня в той канаве, иначе мои кости давно обглодали бы бродячие собаки.       Сяо Синчэнь улыбнулся в ответ, как обычно чуть склонив голову к плечу, прислушиваясь. Сюэ Ян любил смотреть на его тонкие красные губы, особенно, если между ними мелькали белые зубы — значит, смешно пошутил, на три конфеты, может, на пять, если зубов видно много. Так Синчэнь улыбался только ему, и это приятно льстило. Тухлому Сун Ланю не доставалось таких улыбок — Сюэ Ян какое-то время наблюдал за этой парочкой и не видел на лице Сяо Синчэня ничего, кроме скромно вежливо растянутых губ.       От мыслей о Сун Лане хотелось расплеваться, но ладонь Сяо Синчэня легла Сюэ Яну на талию.       — Я тоже рад, что тебя не съели собаки. В честь этого я сегодня принес нам паровых булочек. Идем обедать.       Едва ли с этим благородным куском льда Сяо Синчэнь обсуждал обглоданные трупы и покупал ему булочки!              

***

             Весь мир рушился на глазах Сюэ Яна. Нет, не так. Какой мир? О чем он? Все вроде идет как надо, как и задумывалось с самого начала: отсроченная холодная месть! Такая холодная, что успела разложиться, сгнить, и теперь они оба вдыхают отравляющие миазмы ее останков.       Сюэ Яну казалось, что он чувствует трупный смрад, которым должен был за многие годы пропитаться похоронный дом. И не важно, что здесь все углы выметены и вымыты им самим, что в кухне стоит новая мебель, что совсем недавно они купили несколько новых одеял вместо старых и пыльных, а буквально на днях Сюэ Ян натаскал в дом свежей соломы.       Это место в один миг перестало быть его домом, Сяо Синчэнь, пырнувший его в живот мечом и осыпающий его обвинениями, снова превратился во врага. Мороз от Шуанхуа, расползающийся в животе, добрался до груди, замораживая сердце, замедляя его ход, затрудняя дыхание. Да, именно поэтому дышать и говорить было так тяжело, поэтому внутри что-то болело. Еще бы, его же клинком проткнули…       Проклятый даочжан! Проклятый Сун Лань! Проклятая девка, которая вечно любила подслушивать и трепаться! Ничего… Сюэ Ян найдет ее — отрежет уши, вырвет язык, выколет глаза, чтобы больше неповадно было… Чтобы в следующий раз…       Он кричит. Орет на этого слепого дурака, чтобы тот в конце концов оставил уже свои тупые наивные взгляды, понял, кто из них прав, осознал, что все эти мечты о родственных душах, о мире во всем мире, справедливости и прочем дерьме — чушь собачья! Ничто! Сюэ Ян растоптал все это без жалости, чтобы наверняка, чтобы не осталось никаких недомолвок.       Он бы сказал еще много всего, он не закончил. Все внутренности словно перекрутило, выдавливая из них горячую желчь, которая должна была растопить лед в его груди. Ему было смешно — разве это не то, чего он хотел? Даосская драма: один — немой мертвец, второй — стоит перед ним на коленях… Дурная радость душила, Сюэ Ян даже жалел, что у этой комедии нет зрителей и не с кем разделить тошнотворный триумф горькой победы.       А потом лезвие Шуанхуа снова сверкнуло, и на землю брызнула алая кровь.       Все случилось так быстро, что Сюэ Ян не успел ни перехватить чужую руку, ни понять, что случилось. Только что Сяо Синчэнь давился рыданиями у него в ногах, а теперь неподвижно лежит, истекая кровью. Ярко алая, жидкая, как разведенное нечистым на руку фермером молоко, она вытекала грубыми толчками из глубокой длинной раны на шее, заливая белое ханьфу и серую землю.       Сюэ Ян с детства привык к виду крови, к ее запаху, к тому, что из человека ее может натечь огромное количество. Его не напугать ранами от меча… Но столько крови, текущей из шеи, не сочеталось с даочжаном. Мир словно дал сбой, складывая вещи, которые нельзя было соединять. Белоснежное ханьфу Сяо Синчэня, которое Сюэ Ян помогал ему стирать и латать, и море крови из рассеченного сосуда на шее…       Не веря своим глазам, он рухнул на колени. Святоша предпочел сбежать от правды и от Сюэ Яна, но разве Сюэ Ян может позволить ему такое?.. Они ведь договорились… Что Сяо Синчэнь только его, что только Ян сможет решить, когда тому умереть!       Кровь стала темнеть, стремительно теряя цвет. Кожа Сяо Синчэня посерела, алые пятна на ханьфу начали выцветать, и Сюэ Ян часто заморгал, пытаясь согнать морок, не понимая, что происходит.       Мысли в голове хаотично сталкивались друг с другом, не давая нормально соображать. Он протянул дрожащую руку к чужому плечу, скользнул ладонью по мягкой ткани, добрался до шеи. Пальцы измазались в теплом, и Сюэ Ян поднес руку к лицу. Черная кровь текла по его серой ладони. Он без всякого смысла размазал субстанцию между пальцев, поднес их к носу, вдыхая железистый запах — без всякого сомнения запах крови — коснулся даже кончиком языка, и во рту остался металлический привкус…       Сюэ Ян обвел взглядом двор. Черные гробы, серая земля, такой же серо-черный Сун Лань, старый некрашеный черный забор выше их роста… В этой мирской заднице не было ни одного чахлого растения, а небо всегда оставалось свинцовым. Сюэ Ян поднялся с колен, на деревянных ногах вышел за ворота.       Их безликая тупиковая улица была пустой и безжизненной, после каждой дождливой зимы становясь еще более жалкой и разрушенной. Запылившиеся фонарики и вывески, полуразрушенные дома и скисшая грязь. Трава здесь была пожухлой и унылой — нечему удивляться.       Да, всегда все так и было.       И эта площадь с ее жалкими жителями-псами, которые поджимали хвосты при виде Сюэ Яна. Безликие, серые, в бесцветных одеждах — ведь откуда у нищих крестьян монеты на крашеные ткани? Такие же серые грязные козы и куры, гнилье на прилавках… Этот город всегда был таким. Черно-белым, утопающим в унынии, сизом тумане и нищете. Единственным светлым пятном в этом месте был Сяо Синчэнь, а теперь и он… И он…       Испачканные в крови руки Сюэ Яна дрожали, когда он снова поднял их к лицу, вспоминая, как несколько дней назад в другой жизни они с Сяо Синчэнем лежали на крыше их похоронного дома, обсуждая звездное небо.       — О, гляди, звезда упала! — Сюэ Ян пихнул его локтем.       Синчэнь рассмеялся.       — Придется поверить тебе на слово. Опиши, как это выглядело. Я давно не видел звездопада.       — Примерно, как если бы ты упал с крыши: мелькнуло белое на черном.       На этот раз Сяо Синчэнь расхохотался, плотнее прижимаясь боком к его боку и щекой к плечу.       — Хочешь, расскажу тебе о созвездиях, чтобы ты мог ориентироваться по ним, если заблудишься или окажешься в незнакомом месте?       — Давай, твои истории усыпляют лучше снотворного!       Сюэ Ян прильнул щекой к его макушке, склонив голову. Было щекотно, тепло и хорошо, и голос даочжана, рассказывающего обо всякой научной небесной ерунде, слишком далекой от их земного быта, сладко убаюкивал.       И где-то в полудреме он почувствовал, как ладонь Сяо Синчэня скользит по его животу, обнимая.       — Ты спишь, душа моя?..       «Никаких родственных душ не существует. Бредни стариков и детские сказки!» — хотел возразить Сюэ Ян, но было слишком сонно и лениво.       — Может, я и в этот раз ошибаюсь, но я ни о чем не жалею.       «В прошлый раз ты считал, что эта снулая рыбина — твой душа. Ну и где он?» — думать и дремать было трудно, но Сюэ Ян держался.       Сяо Синчэнь уткнулся лицом в его одежду и пробормотал так, что Сюэ Ян едва разобрал слова:       — Надеюсь, тебе не придется видеть когда-либо доказательства моей правоты.              Каждый ребенок Поднебесной с малых лет слышал истории о родственных душах. Когда твоя половинка умирает, мир теряет цветные краски.       Сюэ Ян не верил в эти россказни, пока не оказался в одиночестве в черно-белом мире.       Его душил смех.       — Благородный святой даос. Лучшей мести я придумать бы не смог… душа моя.              

***

             Сун Лань даже не сразу понял, когда черная пелена спала с его мертвых глаз. Город И был сер, покрыт многолетней пылью и туманом, и единственным светлым пятном в этой грязи был молодой господин Лань.       Недостойный даже грубых слов в свой адрес Сюэ Ян, тяжело раненый, лишившийся руки, стоял на коленях, продолжая ухмыляться. Сун Лань возвышался над ним, направив лезвие Фусюэ ему в грудь, не представляя, как этот мерзавец после всего, что он сделал, может продолжать улыбаться. Ни капли раскаяния и стыда; он не пытался просить пощады или прощения.       От слез, навернувшихся на глаза, образ Сюэ Яна расплывался по краям.       Когда-то Сун Лань хотел задать этому мерзавцу множество вопросом. Зачем? За что? Как вообще такое возможно? Теперь же, и будь у него язык, Сун Лань не вымолвил бы ни слова. Сюэ Ян не стоил этого, и никакие слова не смогли бы оправдать все то, что он сделал с ним, с Сяо Синчэнем, со всеми, кто попался ему под руку.       Жаль, что даже смерть негодяя не принесла в сердце Цзычэня мир и покой.       Он забрал из рук Вэй Усяня мешочек-ловушку для духа, ощущая, как внутри едва теплятся осколки чужой души, убрал его бережно во внутренний карман ханьфу. Господа заклинатели, что спасли их из лап монстра и помогли выбраться из бесконечного круга мучений, провели его в похоронный дом, где Сюэ Ян держал гроб с телом Сяо Синчэня.       «Я должен был сразу подойти к тебе и все рассказать, Синчэнь… И извиниться. Прости меня, мой друг», — Цзычэнь положил ладонь на край гроба, глядя на давно потерявшее краски жизни лицо даоса.       — Здесь мы простимся, господин Сун, — Вэй Усянь и остальные откланялись, оставив его в одиночестве.       Это место стоило сжечь дотла, чем Сун Лань и собирался заняться. Он осмотрелся вокруг. Гроб Синчэня, обвешанный талисманами и исписанный заклинательскими символами, находился внутри построения, которое защищало его тело от разложения и от покушения незваных гостей. Но кроме гроба тут было на что посмотреть. Все поверхности в доме оказались завалены бумагами, свитками, книгами, какими-то формулами и расчетами, талисманами и артефактами. Сун Лань открыл несколько коробок и шкатулок, заглянул в сундук, подошел к столу.       Все это было трудами Сюэ Яна. Он пытался склеить душу Синчэня и вернуть ее обратно в тело, но за столько лет не добился никакого успеха.       Сун Лань уже хотел уйти, когда взгляд его упал на странную вещь. Он отодвинул в сторону бумаги. На плотный лист пергамента были аккуратно приклеены куски разноцветных тканей, и каждый был подписан: красный, темно-синий, зеленый, желтый… Часть была подписана неправильно.       Не веря, он сделал шаг назад.       «Он сделал это специально!» — кричало сердце, но разум заставлял Сун Ланя пятиться прочь от стола, из комнаты, подальше от гроба.       Небеса жестоки. Не это ли подтверждение его слов?       Сюэ Ян — безумный безжалостный убийца — родственная душа благородного и чистого сердцем Сяо Синчэня.       Сун Лань застыл посреди пустынного города. Туман, нагнанный Сюэ Яном, уже рассеялся, из-за хмурых облаков показывались кусочки голубого неба и блеклые солнечные лучи. Посреди улицы у похоронного дома оставалось только одно тело. Если его не сжечь, через некоторое время он точно поднимается лютым мертвецом.       Цзычэнь подошел ближе и вынул мешочек ловушку для духов.       «Сюэ Ян был ужасным человеком, я просто не могу поверить, что он половинка твоей души, Синчэнь. Но если это так, я не буду тебя уносить. Ты достаточно томился в этой ловушке… Ни к чему тебе тратить время понапрасну, путешествуя со мной…»       Он развязал тесьму, чувствуя, как по щекам текут слезы. Сун Лань так и не смог поговорить и извиниться, и ему придется жить с этим грузом вины до конца своего посмертного существования. Но он не имел права больше задерживать Синчэня здесь.       Цзычэнь едва-едва смог уловить мелкие духовные осколки, которые испарились, стоило им покинуть ловушку.       Мешочек был убран в карман, Сун Лань присел у тела Сюэ Яна, провел ладонью у него над грудью. Душа Сюэ Яна тоже ушла, и в этом проклятом месте не осталось больше ни призраков, ни осколков.       — Надеюсь, в следующей жизни тебе повезет больше, друг мой Синчэнь.       От города И за спиной Сун Ланя осталось только пепелище.