Unser Heller Himmel

      Этим вечером мне тяжело уснуть. Обычно в последнее время мне хватало двух-трех минут, чтобы провалиться в пустоту, но сегодня все почему-то иначе. Я не осознаю, не ощущаю себя. Вряд ли в этом виноват выпитый кофе или прочитанные главы недавно начатой книги, не знаю, не понимаю, что происходит. Вероятно, стоит перестать копаться в собственных мозгах и просто попытаться в очередной раз уснуть.       Тяжело, одиноко. Пусто, почти бессмысленно. Как хорошо, что у меня есть это место.       Бросив все, в конечном итоге я закрываю глаза и в одночасье оказываюсь дома.       Эти светло-персиковые, бледно-красные приятные цвета вечного заката и свет, вечерний нежный свет, окутывающий невысокие яблони в весеннем саду. Чистое синее небо с медленно алеющим ярко-розовым солнцем на горизонте. Этот серый гравий, длинная дорожка, по бокам от которой ровным строем рассажены мелкие цветы. Этот красивый стройный дом из белого кирпича, в котором всего две комнаты — библиотека и гостиная. Тёплый запах бесконечной весны, а вокруг только спокойствие, вечный мир и тишина.       Не спрашивая разрешения в силу знания, что мне здесь всегда рады, я резво поднимаюсь по ступенькам, коротко оглядываясь по сторонам и замечаю знакомые оттенки и предметы. Быстро подхожу к двери, ведущей в огромную по земным меркам библиотеку, и, потянув за ручку, вхожу в помещение. Закрыв за собой, иду дальше, скользя взглядом по длинным стеллажам и книжным обложкам. Думаю, иметь такую коллекцию — поистине бесценно, особенно, если учесть, что каждая книга находится здесь в своем первозданном виде и напечатана на языке оригинала.       Иду дальше, петляя между стеллажами. Замечаю на окне открытую «451 градус по Фаренгейту» Рэя Брэдбери и полупустую кружку с чёрным кофе. Оглядываюсь вновь, уже будучи уверенной в том, что о моём появлении известно. Вот только почему никто не встречает?       — Маэстро, я же знаю, вы здесь, — на выдохе коротко произношу, снова разясь по сторонам. — Пожалуйста, я хочу вас видеть.       — Ох, дитё… — вы появляетесь из воздуха, и я быстро приближаюсь к вам, чтобы обнять. Секунда, и я вас крепко обнимаю. Вы смеётесь, начав гладить по макушке, а я только жмусь ближе и едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать. — Ну-ну, что у тебя произошло?       Не хочу отвечать, зажмурившись. Уверена, вы и так всё знаете, а лишний раз говорить об этом у меня нет никакого желания.       — Я схожу с ума, — качаю головой, подняв взгляд на вас. И вижу всё те же добрые глаза, морщинки в их уголках, ровные черты и знакомое, уже практически родное лицо. — Объективно, весь мир сходит с ума, но конкретно в моей жизни… — тяжело вздыхаю. — Всё ломается, маэстро. Всё.       — Понимаю, — вы поддерживающе киваете. — Кофе?       — Да, — слабо улыбаюсь, всё-таки отстранившись от вас. — Можно, — вытираю чуть влажные щеки и усаживаюсь в кресло напротив вашего.       Подтягиваю ноги к себе, оставив кроссовки подле кресла, и начинаю наблюдать за вами. Всегда завораживал процесс того, как вы варите кофе: в турке, из перемолотых зёрен, доводя до кипения на горелке — как бы сказали на земле, «по старинке». Узнаю знакомый посудный сервиз — те же цветочки, рассыпанные на белой керамике чашечки и небольшого блюдца. Чайная ложечка рядом, различные вкусности на столе. Счастливо вздыхаю, в очередной раз осознав, что я очень сильно люблю эту библиотеку, это место, эту прекрасную атмосферу.       — А ты давненько не появлялась, дитё, — внезапно подмечаете, помешивая постепенно закипающий кофе.       — Знаю, — согласно киваю. — Вы ведь сами говорили: «там — жизнь». Хотя к чёрту такая жизнь, конечно…       — Расскажи, что случилось, — вновь улыбаетесь, бросая на меня короткий добрый взгляд. — Может быть, я смогу тебе помочь?       — Вы всегда помогаете, маэстро, — запрокидываю голову назад и выпрямляюсь.       Вдруг подмечаю — на этот раз вы улыбаетесь так добро и довольно, что, кажется, я даже впервые вижу эту вашу улыбку. Хочу улыбнуться в ответ, но на самом деле становится так тяжело, что в одночасье хочу выложить всё и сразу.       Пытаюсь произнести хоть слово, но мыслей так много и они такие разносторонние и неоднородные, что я понятия не имею, с чего нужно начать. Война, весна, учеба, нервы, страхи… С одной стороны, всё это кажется ужасно неинтересной рутиной, но, с другой, это и есть сама жизнь. Возможно, не такая, какую мне бы хотелось прожить, но, тем не менее, это моя жизнь.       Смотрю на вас, пытаясь сформировать хотя бы одно целое, пусть короткое, но целое предложение, хотя и остаюсь уверена, что и без того в глазах всё написано. Тем более, вы и сами всё знаете. Уверена, знаете. Но разговоры ведь, как говорят в земном мире, лечат, так что…       — Такой диссонанс, — начинаю и тут же замолкаю, так и не сумев связать слова правильно. — Я спокойно могу оказаться здесь, но… — снова тяжело вздыхаю. — Из-за этой чёртовой войны, чёртовой эпидемии, да даже из-за собственного положения в материальном плане — и, тем более, из-за всего разом — я не могу встретиться с ней. Не то что бы мне не хотелось, конечно нет…       Продолжить трудно — слова по-прежнему путаются. Они вообще не идут — путаются, теряются. Замечаю, переведя взгляд с вас на горелку, как кофе, кажется, приготовился, и вы, ещё раз помешав его, аккуратно выливаете содержимое турки в кружку. Вы киваете, пододвигая кружку ко мне и как бы очевидно намекая на то, чтобы я говорила дальше. И я решаю-таки объясниться:       — Я не могу встретиться с ней в жизни уже больше года, но вы даже не представляете, как хочу.       — В этом вся проблема? — незамедлительно спрашиваете вы, взяв свою кружку с подоконника.       — Почти, — отвечаю. — Из-за этого я хочу с ней расстаться. Очевидно, что мы ещё долго не встретимся, но…       — Но?       — Но она меня не отпускает, — беру предложенную кружку с кофе и начинаю с интересом вертеть её в руках, внимательно изучая узор на её внешних стенках. — Может быть, это и к лучшему, но я понятия не имею, кому от этого станет лучше — в ином случае, мы бы пережили это и в традициях американского кино расстались бы друзьями, нашли себе других «вторых половинок» и жили бы долго и, быть может, даже счастливо…       Да, осознаю, как глупо, наверное, это звучит со стороны, но вот такая вот проблема двадцать первого земного века — люди влюбляются на расстоянии, но не могут быть вместе в жизни. А я ненавижу телефоны, ненавижу современные технологии, ненавижу интернет — скорее всего, я навсегда останусь в рассказах отца о прекрасном и уже таком далёком прошлом, где не было всего этого. Очевидно, я — ребенок старой закалки, старого воспитания, прошлого века, мне противен современный мир, противно то, что люди делают с собой и друг с другом в наше время, а она… Она всё это признает и даже поощряет, она родилась и живёт в своём веке. В этом и заключается весь диссонанс: мы разные, но мы смогли полюбить друг друга — насколько это вообще было возможно в подобных условиях. И тем не менее, тяжело. Не хочу больше всего этого.       — Я очень долго не мог отпустить Дитрих, — вы киваете, вспоминая её явно нехотя. — Чего я только не делал, чтобы удержать её, хотя прекрасно понимал, что она меня уже давно не любит. Я даже измены ей прощал, вечно унижался, а ради…       Быстро кладу руку на ваше запястье и с усилием сжимаю:       — Маэстро, мы говорим о разных вещах, — слегка поглаживаю по руке. — Вы её видели, вы любили её по-настоящему. У вас было время друг на друга, у вас были… — вздыхаю, смотря на вас. — Всё это… было оправданно.       Вы смотрите на меня в ответ, но так добро и понимающе, что мне снова хочется плакать.       — А у неё это неоправданно? — спрашиваете, на мгновение взглянув на наши руки.       И я лишь пожимаю плечами, покосившись в сторону. Вздыхаю и отворачиваюсь. Потом поднимаюсь на ноги и подхожу к вам. Прикрываю глаза и, усевшись на подлокотник, обнимаю вашу руку за плечо. Трусь носом. Вдыхаю ваш запах. Привычно пахнет уютом, теплом, домом…       — Я её люблю, — объясняю, оборвав всё этим «люблю». — И это даже… взаимно. Но вот так дальше я не могу.       Жмусь ещё ближе, потираюсь носом о тёплый свитер. Мне кажется, я знаю, что вы мне ответите — настолько хорошо я вас знаю. Жмурюсь, сдерживая слёзы. А вы, как-то тяжело вздохнув, начинаете гладить по затылку. Улыбаюсь, уткнувшись в плечо лбом и приоткрыв глаза.       — Я не плачу, маэстро… — тихо хихикаю, смотря на вас искоса. — Я зе мусина…       И в ответ вы смеётесь так довольно, так задорно и счастливо, что я невольно улыбаюсь ещё шире.       — Кто это придумал, дитё? — вы успокаиваетесь, смотря на меня в ожидании ответа.       — Мы…       — Да, — киваете, слегка подавшись вперёд и поцеловав меня в лоб. Я вновь коротко улыбаюсь, в восхищении смотря на вас. — Возьми паузу, солнце. — Моя улыбка исчезает, и я начинаю внимательно слушать вас. — Разберись в себе: действительно ли это тебе надо? Понятное дело, что пока вы никак не повлияете на ситуацию. Но, возможно, со временем ты поменяешь свою точку зрения и пересмотришь своё отношение к ней. В остальном же… — коситесь на меня и, печально кивнув, продолжаете. — Знаю, что хочешь мне сказать. Но, как бы тебе того не хотелось, не стоит находить смысл жизни и жить ради одного человека. Вообще не стоит доводить до такого, если ещё есть альтернативы. Это я по себе знаю.       — Людвиг, а?       — Он самый, но тогда… — подтверждаете мою догадку, вдруг посмотрев на стеллажи. — Тогда всё было несколько иначе.       — Да, маэстро. Я понимаю, — поднимаюсь и, сделав два шага назад, падаю обратно в своё кресло, ухватив за собой кружку с уже чуть остывшим кофе. — Хорошо, что у меня есть это место, — оглядываюсь, смотря по сторонам. — Хорошо, что у меня есть вы.       — Взаимно, солнце, — вы делаете несколько глотков, опустив взгляд в свою кружку. — Заходи почаще…       — Теперь буду, — дёргаю бровями, на мгновение встретившись с вами взглядом. — А почему именно «451 градус по Фаренгейту»? — затем киваю на окно, указывая взглядом на приоткрытую книгу.       — Да наблюдал за тем, что происходит в мире, — устало вздыхаете. — Боюсь, что скоро всё будет ровно так, как писал Брэдбери…       — Да уж, — печально киваю. — И как же жаль, что я никак на это не повлияю.       — Мы с тобой не в том статусе, дитё…       — Да, — делаю несколько глотков кофе, отставив пока свою кружку на столик. — Вкусно, — добавляю, облизываясь. — Спасибо.       — Да было бы за что, — улыбаетесь, поднявшись и подойдя к окну.       Вздыхаю, встав на ноги и быстро подбежав к вам. Внимательно смотрю в окно, останавливая взгляд на замеревших на одном месте оранжево-розовых облаках, меняющих цвет у горизонта на более темноватый. Качаю головой, пытаясь понять, почему облака стоят на одном месте, а затем понимаю, где нахожусь. Наконец-то снова осознаю себя: я вспоминаю своё имя, вновь ощущаю свои руки, своё тело, улыбаюсь, смотря на небо.       Старый трюк, но когда вы заносите руки назад — замечаю краем зрения — на небе впереди кучевые облака превращаются в перистые, расходятся слоями по всему небу, и я начинаю видеть в них родные образы и даже целые картины: вот мы с отцом на рыбалке, вот мама встречает меня из садика, вот мы все вместе ужинаем, вот я иду с подругой из школы, вот заканчиваю школу, вот читаю вашу книгу, вот гуляю, смотрю на небо, дышу, живу…       Делаю шаг к вам, посмотрев на вашу макушку. Прикрываю глаза и, подавшись вперёд, вновь утыкаюсь лбом в ваше плечо. Есть в этом жесте что-то такое родное, душевное. Ранее я никогда и никого так не обнимала. Трусь виском о плечо и, коротко вздохнув, начинаю шептать:       — Вы — родной дом, маэстро. Вы — счастье и понимание… — улыбаюсь, на мгновение зажмурившись. — Вы — самое важное и нужное в моей жизни. Вы — помощь и поддержка. В каждой вашей книге — целый мир, в каждом вашем персонаже — огромная история. Вы сами — целый мир. И как же мне повезло, что я являюсь его небольшой частичкой… Спасибо вам. За всё.       — Люблю тебя, дитё, — улыбаетесь, заведя руку за мою спину и приобняв в ответ.       — И я вас очень сильно люблю, маэстро.