Час пред рассветом

Это было плохой идеей с самого начала, с чего он вообще взял, что в этот раз будет легче, ведь это уже не первый раз. Это было трудно. Кау-Руку казалось, что повторно поступить будет проще, и это действительно было проще, ведь он уже сдавал вступительные экзамены и даже отучился три курса, так что весь материал был ему хорошо знаком. Но теперь он был на пять лет старше своих сокурсников, а его ровесники, с которыми он учился, уже выпустились и получили свои первые офицерские нашивки. А он снова здесь, с нашитым на куртку знаком курсанта. Ему не дали восстановиться на третий курс, он в свое время так и не предоставил уважительной причины, почему бросил учебу. Общество было самым сложным. Они все младше него, все на одном уровне. Кау-Рук выбивался: в лучшую или худшую сторону. Неважно. Он был чужим. И это было ужасно. Здесь еще не было понятия уважения старшего. Похожим образом он чувствовал себя только в младшей школе, где он тоже был чужаком. Но гораздо проще влиться в коллектив, когда тебе шесть, а не когда тебе двадцать пять. Решалась эта проблема добровольным одиночеством. Кау-Рук не ходил с компаниями, ни к кому не подсаживался на обедах, не брал групповых проектов. И в общей комнате не вступал в разговоры, радуясь, что ему досталось место у стены и на втором этаже кровати. Свободное время он предпочитал проводить либо в академической библиотеке, куда ходили единицы, и то — только ради того, чтоб взять материал к очередному заданию, либо на прилежащей к академии территории. За однокурсниками он предпочитал наблюдать издалека. За отсутствием общения он даже не особо старался запоминать их имена. Ориентировался он по номерным шевронам: номер взвода и личный номер в этом самом взводе. На собственном было написано «594-27». Он хорошо запомнил компанию из 594-11, 594-19, 594-21 и 594-45. Они всегда ходили компанией и, кажется, предводителем был двадцать первый. С короткими русыми волосами, которые как-то всегда топорщились, и рассеченной правой бровью, неудивительно, что он забрал себе весь авторитет в компании. Шрамы украшают воина. Даже если это шрам от падения с велосипеда. Двадцать первый явно походил на ашерийца, со своими русыми волосами и не то чтобы выдающимся ростом. Менвитов легко различить, это арзаки все давно перемешались и разные провинции отличаются совсем немного. Менвиты не любят чужаков. Кау-Рук даже специально сравнивал светографии рабов из разных провинций: все очень похожи, видно, что один народ. В академии арзаков было немного: всю работу полагалось делать курсантам, потому что даже Избранники обязаны уметь все, если они собираются стать военными, особенно летчиками. И любая попытка перевесить свою работу или домашнее задание на раба-арзака каралась как минимум общественным порицанием. Ну это хотя бы справедливо. Свои задания Кау-Рук тоже делал сам, не обращаясь ни к кому за помощью и не обсуждая результатов. Спасало только то, что программу он уже знал и мог решать все лабораторные работы самостоятельно. Хотя было одиноко. На самом деле. Он ни с кем из старого взвода не поддерживал связи, что говорить про школу или родной город. Там тем более не с кем советоваться. Говорил Кау-Рук в основном с преподавателями. Хотя все-таки не только с ними. Проклятая аэродинамика не давалась ни во время прошлой учебы, ни теперь. Как оказалось, Кау-Рук с легкостью смог забыть весь курс по предмету и теперь смотрел на все задачи как впервые. Но совершенно не хотелось показывать своей слабости перед кем-то из взвода, поэтому решение задач он искал в самых дальних углах библиотеки, в отделе технической литературы. Тут ему как раз и помогали. Но не кто-то из курсантов и даже не из преподавательского состава. Перед преподавателями было стыдно показывать, что, даже уже имея за плечами три курса академии, он все еще не разбирается в аэродинамике. Арзакам было запрещено занимать учительские и преподавательские должности. Их потолком была должность лаборанта при менвите-преподавателе. Но Кау-Рук прекрасно знал, что чаще всего эти лаборанты имели не одно высшее образование и часто сами раньше были профессорами. До прихода Нового режима. Один из таких лаборантов как-то нашел Кау-Рука в библиотеке уже почти перед отбоем, отчаянно бьющегося над задачей. Менвит сначала совершенно не обратил внимания на арзака, почему-то не уходившего от его стола. До вежливого обращения «Что-то случилось?». Кау-Рук не сильно хорошо определял возраст на глаз, но предположил, что арзак мог бы быть ровесником его отца: седины еще нет, но вид явно взрослый. Было даже как-то некомфортно думать, что он раб и что это он должен обращаться к Кау-Руку с уважением, а не наоборот. Поэтому менвит и пожаловался на свои неуспехи в учебе. Видимо, этот арзак, с номером «3346», действительно до Нового режима был профессором или вроде того. То, с каким огоньком в глазах он предложил помощь в рассмотрении материала, заметил бы даже самый неспособный к гипнозу менвит. Нехорошо, следовало бы доложить о том, что раб-лаборант все еще считает себя имеющим право учить избранника. Но Кау-Руку было наплевать, в огне он видел комендантов с их правилами. 3346 оказался на редкость разбирающимся в материале и терпеливым учителем, готовым несколько раз пошагово решать одно и то же уравнение, чтобы Кау-Рук точно запомнил все шаги и почему они выглядят именно так. Терпения у него было намного больше, чем у Кау-Рука, который иногда вставал просто в абсолютный тупик, в упор не понимая логику действий. — Звезды, извините, что я такой болван. — Не стоит говорить так, господин. — Эти слова арзак произносил как записанную заранее звуковую дорожку. — Аэродинамика — не самый простой предмет и не всем дается с первого раза. — А эти слова он говорил уже своим голосом. И Кау-Рук приходил к нему, на самом деле рискуя своей репутацией. Мало того, что с предметом сам не справляется, так еще и у арзака помощи просит. Позор. Но ему некуда было больше идти. С сокурсниками он не общался, а преподавателей побаивался. Поэтому под самый вечер всегда проскальзывал в библиотеку и уходил в самый дальний угол, где его бы не стали искать, чтобы в очередной раз слушать лекции про аэродинамику и со скрипом решать заданные уравнения. Еще 3346 чем-то напоминал ему отца. Как Кау-Руку его не хватало.

***

Хоть он и часто думал, что теперь ему здесь не место, он иногда наблюдал за однокурсниками издалека. Как за опасными змеями, к которым лучше не приближаться. Кау-Рук даже немного запомнил характер каждого из них за это время. Только мужской половины взвода, женская жила отдельно, и он видел их только на занятиях. У них был собственный табель успеваемости, который должен был стимулировать здоровое соперничество между курсантами, подстегивая учиться лучше, чтобы оказаться на верхушке. Проблема была в том, что первое место не давало ничего, кроме сомнительного уважения преподавателей. Но Кау-Рук замечал, что некоторые демонстративно игнорируют свое положением в этой маленькой иерархии, а кто-то, наоборот, стремится залезть повыше. Вот именно последних Кау-Рук тщательно избегал и по очень простой причине. Он регулярно оказывался на верхушке табеля. Это не так сложно, когда проходишь программу во второй раз, да и с учебой Кау-Рук не испытывал сложностей, кроме той злосчастной аэродинамики. Он легко запоминал прочитанное и в целом хорошо справлялся с задачами. А практики на первом курсе и нет. Поэтому он просто сдавал работу преподавателям и избегал общения с теми, кто особенно рьяно рвался к верхушке. Иногда даже приходилось разворачиваться в коридоре или не ходить на обед, чтобы не столкнуться с возможными конкурентами. Особенно старательно он уходил от общения с двадцать первым и его компанией: они производили на Кау-Рука впечатление не самых мирных заучек. Еще была 594-18, которая иногда рисковала потеснить Кау-Рука на первом месте, но она не стремилась к тому, чтобы оказаться лучшей из лучших, по крайней мере, пристать к нему она ни разу не пыталась, и Кау-Рук был даже немного благодарен ей, даже если ни разу не общался. Но настоящим его «конкурентом» был 594-33. Ну, он был бы, если бы Кау-Рук действительно волновался о своем положении. Так 594-33 просто регулярно сдвигал его с первого места. Этого было достаточно, чтобы Кау-Рук попробовал разглядеть его. Кригиец, ростом чуть выше него, но не шире в плечах и в целом не мощнее, с острыми скулами и тонким прямым носом. Из-под голубого курсантского саари вечно выбивалась прядь чуть вьющихся черных волос. Каких-то следов тяжелого характера, вроде шрамов от драк или сломанного носа у него на лице не было. Но вид у него был настолько угрюмым, что даже компания двадцать первого явно не решалась с ним связываться. Кау-Рук не мог объяснить это простым языком, но если бы грозовая туча приняла вид человека, то это был бы тридцать третий. Насколько видел Кау-Рук, угрюмый курсант тоже ни с кем особо не общался, предпочитая бесцельно бродить по коридорам в одиночестве. И пару раз из окна Кау-Рук видел, как он курил, спрятавшись за углом, что вообще-то было строжайше запрещено правилами академии. И как ему при этом удается все физкультурные нормативы выполнять? Какой-то иной информации о своем главном «конкуренте» Кау-Рук не знал, да и не особо хотел узнавать. Связываться с ним было даже страшнее, чем с компанией двадцать первого. Если от тех просто было не по себе, то при встрече взглядом с тридцать третьим у Кау-Рука пересыхало во рту от не самых радостных чувств. «Он меня лет на пять младше, почему я вообще боюсь его?» Это звучало как еще одна причина избегать общения с кем-либо: легче скрывать, какая ты трусливая песчанка. И в целом, Кау-Руку нравилось это одиночество и отстраненность, которую он вокруг себя выстроил. Что будет, когда появятся командные проекты и когда надо будет выбирать себе второго пилота, Кау-Рук предпочитал не думать. Об этом он побеспокоится, когда это будет маячить на горизонте. Но, как и обычно, его надежды на невмешательство оказались тщетны. Это была вторая половина леора, и в воздухе уже ощущалась близость молчащего сезона. Кау-Рук снова коротал время в библиотеке за подготовкой к приближающимся экзаменам. В этот раз он попал именно в тот момент, когда арзаки по расписанию наводили порядок. Так как все стулья были убраны, чтобы облегчить работу уборщиков, Кау-Руку пришлось устроиться на подоконнике. Мысли, впрочем, все равно не шли куда надо, и большую часть времени он проводил, глядя в окно. Деревья уже голые, только некоторые сохранили остатки багряных листьев, да и тех становилось меньше с каждым порывом ветра. Курсантов уже заставляли одеваться плотнее, хотя в степи снег бывал очень редко и очень мало. Но холод был будь здоров. Без приказа никто даже не думал выходить на улицы. Даже в выходные старались либо сидеть в общей комнате для курсантов, либо сбегать куда-то в город, где можно посидеть в помещении. Например, в кино. Кстати, о нем. Кау-Рук уже долгое время не ходил туда. Из-за чего? Стыдно сказать. У него не было ни друзей, ни подруги, чтобы пойти на показ. А когда он приходил один, на него жалостливо косились сотрудники. Кау-Рук просто не мог этого вытерпеть и предпочел ограничить свои походы в кино. Как глупо, может, на него и не смотрел никто. Но избавиться от этого ощущения жалостливости он не мог. Занятый этими мыслями, Кау-Рук незаметно для себя опустил взгляд вниз, на землю. Где стал свидетелем интереснейшей картины. Тридцать третий общался с комендантом. Ох, эти коменданты, даже в пятикурсников они вселяли ужас. Настоящие надзиратели академии. Кау-Рук, да и остальные здравомыслящие курсанты (что уж говорить про арзаков) старались не попадаться им на глаза просто так. Как минимум можно влететь на внеочередное дежурство за неправильно застегнутый мундир. Вот кстати сейчас он узнал тридцать третьего сугубо по лицу: шеврона с номером на нем не было. Вопиющее нарушение вообще-то. Но вот напуганным он не выглядел. Комендант стоял спиной к окну, из которого выглядывал Кау-Рук, поэтому самого мрачного курсанта тот прекрасно видел. И он был явно напряжен, сжимал кулаки и говорил сквозь зубы. О чем – Кау-Рук со своего третьего этажа не слышал. Но тут произошло самое неожиданное событие. Тридцать третий, почти не замахиваясь, въехал коменданту кулаком в лицо. Кау-Рук чуть не ахнул: курсант осмелился не то что взгляд, — руку! — поднять на офицера. И, судя по всему, кулак у тридцать третьего был крепкий: комендант рухнул на спину как подкошенный и подняться не пытался. «Неужто вырубил? С одного удара?!» Тридцать третий тут же воровато оглянулся, словно проверяя, не оставил ли он свидетелей. И тут столкнулся взглядом с Кау-Руком. «Вот орры, мне конец. Он же меня убьет теперь». Однако на лице тридцать третьего промелькнуло что-то вроде страха, и он быстро рванул в противоположную сторону. Кау-Рук понял, что вряд ли он сегодня еще позанимается. Спрыгнув с подоконника, он поспешил обратно к себе в казарму. Лучше он сделает вид, что вообще никого и ничего не видел. Да, будет лучше, если он притворится, что вообще ничего не было. Но оно, конечно, было. Уже следующим утром на главном плацу построили, кажется, всю академию. Кау-Руку даже показалось, что среди старшекурсников он видит знакомые лица. Тридцать третий стоял где-то по левую руку от него, и Кау-Рук мог на него глянуть, если бы сильно скосил глаза. Перед ними вышли офицеры. И, конечно, тот самый комендант. — Вчера один из вас совершил вопиющее нарушение. И не одно, а целых два! Первое — это ношение формы курсанта без положенных шевронов. Кау-Рук вспомнил, что номеров на тридцать третьем не было. — Второе — это применение силы против старшего офицера! Несмотря на идеальную молчаливость курсантов, Кау-Рук физически почувствовал, как их строй «загудел». Для менвита немыслимо поднять руку на старшего. По возрасту, по званию. Он прямо видел, как все удивленно переглядываются, даже не представляя себе этого бесстрашного дурака. Тридцать третий даже не дрогнул. — Я думаю, каждый здесь понимает справедливость наказания, которое обязан получить нарушитель, и никто из вас не подумает оспорить его. Никто бы не поспорил с этим, если хотел себе нормальную жизнь. — Виновный либо выйдет сам, либо будет указан остальными. Кажется, тот комендант не запомнил тридцать третьего. Да и без саари его так просто не узнаешь. И выходить добровольно он явно не собирался. Кау-Рук сейчас должен был выступить вперед и назвать номер нарушителя. Он знал его. Он был свидетелем. А это долг каждого: пресекать нарушения и не покрывать правонарушителей. Его долг сейчас шагнуть вперед и указать на тридцать третьего. Это долг любого законопослушного менвита. Кау-Рук кинул короткий взгляд на тридцать третьего. Напряжен. Но не двигается. Немного нервно сглотнув, Кау-Рук опустил взгляд. Выйти из строя он не смог. Никто больше признаться ни в чем не мог. В конце концов, их распустили, пригрозив, что теперь следить за ними будут вдвойне и правонарушителя найдут любой ценой. «Без меня, — подумал Кау-Рук, — я ничего и никогда не видел». Больше всего хотелось забыть это недоразумение и никогда больше не вспоминать. Разумеется «недоразумение» вспомнило его, когда в пустом коридоре Кау-Рука хлопнули по плечу. Тот едва сдержался, чтоб не подпрыгнуть от неожиданности. — Спасибо, — коротко сказал тридцать третий (именно он и хлопнул Кау-Рука по плечу). — Я знаю, что ты видел. Больше он не сказал ничего, и Кау-Рук решил только кивнуть в ответ. В основном он на самом деле мотивировался тем, что рано или поздно гауптвахта для нарушителя закончилась бы, а вот предателя тридцать третий запомнил бы. И вот мести Кау-Рук, пожалуй, боялся, а вовсе не хотел помочь этому горе-курсанту. Что ж, хотя бы отношения не испортил. Хорошо, если бы тридцать третий его вообще после этого забыл, и никто его не трогал. И, разумеется, Кау-Руку не повезло опять.

***

Следовало быть абсолютным идиотом, чтобы вляпаться в подобную ситуацию, но все же Кау-Рук себя таковым не считал и винил внешние силы. В своих глазах — вполне справедливо. Да и что он вообще сделал такого? Как будто он виноват, что именно двадцать первого вызвал преподаватель на разбор уравнения на доске. И будто это из-за него двадцать первый допустил глупую и грубую ошибку в самом начале и протащил ее через все решение до самого результата. — Что ж, спасибо. — Преподаватель ни разу за все решение не подал голос и молча наблюдал за действиями двадцать первого. — Кто может поправить Ван-Рея? Так вот как его зовут. — Может быть двадцать седьмой? Давно он не проявлял активности. Кау-Рук чудом не втянул голову в плечи. Не любил он отвечать на публике. Даже доклады зачитывал лишь бы побыстрее закончить и отстреляться. Естественно, он давно не проявлял активности. Молча поднявшись со своего места, Кау-Рук подошел к доске. Преподаватель и Ван-Рей смотрели на него. — Ну же. Возьмите стилус и укажите, где неправильно, если знаете. Кау-Рук взял свободный стилус и молча поправил выражение в самом начале, где двадцать первый сделал сложение вперед умножения. По аудитории прокатился тихий смешок: совершать подобную ошибку на первом курсе было уже несколько позорно — это проходят еще в младшей школе. Двадцать первый заметно покраснел, но явно не от стыда. — А Ван-Рею следует посетить учеников младшей школьной программы. Может, они согласятся помочь ему с домашним заданием. Тут уже присутствующие в аудитории откровенно захихикали. А вот двадцать первый явно впился в Кау-Рука взглядом. Ох, как этот взгляд не предвещал ему ничего хорошего. Кау-Рук нервно осмотрелся. Вот нужно было преподавателю вызывать именно его, да еще и шутить над двадцать первым. Тот не позволит какому-то «ботанику» так возвышаться над ним. Для менвита самое ужасное — когда над ним смеются. Сразу после занятия Кау-Рук попытался незаметно ускользнуть из аудитории. Это дало бы ему немного времени, чтобы спрятаться и отсрочить проблемы. Но когда его схватили почти за шкирку как ранвиша, он понял, что план провалился, так и не начавшись. — После занятий сегодня подойдешь за казарму. — Двадцать первый смотрел на него сверху вниз, он вообще высокий. — И только попробуй схорониться, я знаю, где ты обитаешь. Поэтому на обеде Кау-Рук сидел уже совершенно без энтузиазма. Есть не хотелось, еда в горло не шла. Он только механически пережевывал то, что все-таки мог в себя запихнуть. Что его на самом деле ждало, он не знал. В школе его как-то миновала необходимость знания особенностей дворовых разборок, и желанием приобрести опыт он не горел. Он и не дрался никогда. И его вообще драка ждет? Чего от него двадцать первый хочет? Вокруг стоял приглушенный гул, да и Кау-Рук настолько ушел в безрадостные мысли, что не заметил подсевшего к нему соседа. — Что, двадцать первый стребовал с тебя за защиту чести? Кау-Рук повернулся. Тридцать третий, все с тем же безразлично-презрительным выращением лица. Разве что в зубах не сигарета, а палочка для еды. — Если б я знал, что ему надо от меня. — Тебя типа никогда не заставляли защищать честь? — Нет. — Это вышло почти раздраженно. Тридцать третий смерил его взглядом, будто оценивал. Голос у него оказался почти высоким, разве что будто надтреснутым. — Ты откуда вообще такой? — Из матери вылез. Представь себе, приключений на свою голову не искал никогда. — Кау-Рук не мог расслабиться перед предстоящим, а тут еще тридцать третий со своими тупыми вопросами. — Да двадцать первый, может, и сам с тобой разбираться не будет, ты на вид вообще не воин. А если и сам, то, может, попинает чисто для приличия, он вроде не садист. «Тридцать третий, ты не помогаешь». — Правда, если одиннадцатого поставит, а он не любит заучек… Звиздец тебе, двадцать седьмой. — Спасибо, а теперь скажи мне что-то, чего я не знаю, и что мне поможет хоть в теории. — Кау-Рук сжал руки в кулаки от бессильной злости на свою невезучесть. И слабость. Он ведь не сможет с ними силами мериться. — Эй, я ж опытом делюсь. Может, поможет тебе. — Мне сейчас помогли бы только стальные кулаки и семилетний опыт в драках. Но как ты понимаешь, у меня — ни того, ни другого. Поэтому поможет мне только человек, что после отведет меня к фельдшеру. — Ты тоже можешь выставить кого-то от себя. Попроси товарища покрепче. — Нет у меня товарищей. Кау-Рук понял, что пытаться есть дальше смысла нет никакого: в горле все равно стоял ком. Не хватало еще тут разрыдаться как арзаку. Он сжал в кулаке палочки и в сердцах стукнул ими по столу. — Уйди, тридцать третий, и без тебя тошно. — Что ты как арзачка? Отвечать на такой выпад Кау-Рук не стал. Ну подумаешь, как арзачка, будто это что-то плохое. Однако тридцать третий, не дождавшись ответа, ушел, оставив Кау-Рука в одиночестве. Время, как назло, шло очень быстро, приближая момент разрешения этого узла. Из учебного корпуса Кау-Рук едва тащился, стараясь посильнее отсрочить встречу всеми законными способами. Сбежать бы он все равно не мог. Оставалось надеяться, что тридцать третий был прав, и бить сильно его не будут. Он ведь ничего ужасного не сделал. Ну, он надеялся, что в системе понятий двадцать первого он ничего не сделал. Что ж, он не научился драться, когда был в школе… За казармами было подобие пустыря. Окна на задней стене начинались только со второго этажа, что немного прикрывало это место от глаз тех, кто находился в казарме. Ну хотя бы зрителей не будет, этого еще Кау-Руку не хватало. Двадцать первый уже был здесь со своей компанией. Сейчас они все нравились Кау-Руку еще меньше. — Смотри, приполз однако, а я уж думал, ты снова в своей библиотеке спрячешься. Откуда он только знает про это, следил, что ли, за ним? — Что, постараешься признать поражение заранее или в тебе хоть немного от менвита есть? Кау-Рук промолчал оба раза. Не хватало еще связываться с ним и наговаривать себе на еще большие проблемы. Вот бы это закончилось побыстрее. — Я понял, будешь молчать. С тобой драться даже как-то совестно, больно ты жалкий. Тут Кау-Рук едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Какие детские провокации! Еще надеется, что Кау-Рук сейчас вспылит и ляпнет что-то, за что его будет не так стыдно приложить об стенку. Двадцать первый сам же знает, что из-за ерунды все это затеял и соперника себе выбрал из разряда «лежачего не бьют», а теперь пытается выкрутиться, чтоб не казаться совсем уж ублюдком. Говорит, конечно, обидно, да вот только у Кау-Рука нет это менвитского «чувства избранности», которое ему нужно защищать. — Ладно, с тобой лучше пораньше закончить, еще успею… Что он там успеет, двадцать первый не договорил. Его прервал свист откуда-то из-за спины Кау-Рука. И он вынудил всех присутствующих повернуться к нему. «А тридцать третий что тут забыл?» — А ты что сюда приперся? — Кажется, у двадцать первого был такой же вопрос. — Опоздал, не мог найти дорогу. Каждый раз, когда вводил твое имя в систему навигации, меня приводило к мусорному баку. А вот двадцать первый вспылил на такое, Кау-Рук отчетливо видел. За каким тейфером тридцать третий сюда притащился, сейчас он еще эту компанию спровоцирует. — Ну и схрена ли тебе здесь надо? — Я за ботаника. Вот тут уже Кау-Рук посмотрел на него с вопросом. Что-то он не помнил, чтоб они договаривались о подобном. Тридцать третий, тем не менее, равнодушно сунул ему в руки свое саари, с тихим «подержи». Ему вообще объяснят, во что его втянули? — Ну что, — тридцать третий размял шею. — Сам пойдешь, или своих шестерок отправишь? — Да хрен бы с тобой, ты сейчас от меня лично получишь. Они как будто немного разошлись, но даже не разбирающийся в драках Кау-Рук понял: присматриваются к сопернику. Он не сомневался, что опыт дворовых разборок у них обоих был солидный, и вряд ли двадцать первый ожидал, что придется реально драться, а не просто чесать кулаки об него. Почему тридцать третий вообще встрял? Так разве можно? В этот момент двадцать первый бросился вперед и явно попытался свалить тридцать третьего на землю. С кем-то ниже него это было бы просто, но тридцать третий довольно легко сбросил с себя его руки (или Кау-Руку со стороны показалось, что легко). Каким-то быстрым жестом он схватил двадцать первого за плечи, и следующий жест был настолько быстрым, что Кау-Рук даже не сразу понял, что именно он сделал. Но выглядело будто он ударил двадцать первого лбом о лоб. Кау-Рук было решил, что это глупая тактика, только вот двадцать первый как-то неловко начал заваливаться назад, будто теряя равновесие. А когда тридцать третий оттолкнул его от себя, то вообще рухнул на одно колено, упираясь рукой о землю. — Все, спектакль окончен. — Тридцать третий потер лоб. — Заканчивайте ваши танцы шутовские. Двадцать первый поднял взгляд на уже развернувшегося к нему спиной тридцать третьего, и Кау-Рук увидел, что у того разбит нос. Победитель же спокойно забрал у него саари и пошел куда-то от них, сунув руки в карманы. Кау-Рук еще какое-то время смотрел как прихвостни двадцать первого помогают ему подняться, а потом быстро удалился. По следу тридцать третьего. Было немного неловко искать его после всех событий, но Кау-Рук решился. Тридцать третий уже сидел на низком заборе, на самом краю территории академии и пожевывал не начатую сигарету. — Слушай… — Кау-Руку много стоило начать разговор первым. — Спасибо. Я думаю, меня бы он точно в землю закатал. — Без вариантов, — отозвался тридцать третий. — Я так и понял, что тебе мои советы никак не помогут, только заикаться начнешь. Кау-Рук решил просто игнорировать подобные выпады в свою сторону. — Ты из жалости, что ли, вмешался? — Частично. Не люблю все эти организованные шайки. Шакалы. — Последнее слово он будто сплюнул. — Ну, еще за мной должок был, а я терпеть не могу быть должником. — Это… когда я тебя за коменданта не выдал? А зачем ты вообще так пристукнул его? — Я бы этого не сделал, если бы он не испортил мой конспект нарочно, — Тридцать третий злобно прищурился. — Паскуда. Кау-Руку раньше не приходилось общаться с подобными людьми. Все-таки он был из спокойной префектуры, где даже менвиты были… спокойнее, что ли. А этот прям образец того, какими менвиты могут быть. Он ведь с Криги вроде? Говорят, они там именно такие. Впрочем, очередь на общение с Кау-Руком не стояла. Да и вступаться за него точно б никто не стал. — Слушай, у нас же после первых экзаменов начнутся и групповые задания. Ну, те которые нельзя одному брать. — На что это твоя ящерова морда намекает? — Не хотел бы сработаться здесь? «Да и я видел, что ты тоже ни с кем не общаешься больше». Тридцать третий молчал какое-то время, просто сосредоточенно жуя сигарету. Ветер был пронизывающий, как он только не мерзнет? — Ладно, по рукам. Судя по нашему табелю успеваемости, ты далеко не тупой. С тобой можно учиться, двадцать седьмой. Звать-то тебя… Кау-Рук вроде? — Верно. А ты?.. — Он надеялся, что его не высмеют за незнание имен одногруппников. — Мон-Со.