Двоедушники

      — Эй, мальчик, с тобой все в порядке? — невысокий старик с устрашающим шрамом на щеке, под левым глазом, склонился над ней.       Она моргнула, замерла нелепым истуканом, втянув голову в плечи, открыла было рот, но так и не издала и звука.       Ситуация складывалась просто фантастически… Ужасной. Она даже сказать о том, насколько все не в порядке, толком не могла. Только губами дергала, шевелила и смотрела во все глаза, буквально чувствуя, как зрачки заполнили радужку, словно у наркомана.       Никогда не интересовалась, какие приходы ловят наркоманы, но с недавних пор она, видимо, влилась в их ряды.       А быть может, она просто сошла с ума?       Точно.       Съехала с катушек.       Беззвучный смех, дерганный, абсолютно ненормальный, пробил тело дрожью и заставил хватать воздух с жадностью задыхающегося карася.       С губ не сорвалось ни звука. Даже когда из глаз непрерывным потоком хлынули слезы и она забилась в немой истерии, которая наконец-то ее настигла, словно цунами, погребая под толщу, что придавила к земле запоздалым осознанием и сдавила со всех сторон болезненно-горьким принятием ситуации.       — Эй, малец, ну чего ты? — старик тем временем опустился на колени на пыльную дорогу, положил свои большие мозолистые, морщинистые руки на ее тощие плечи и аккуратно встряхнул. — Давай, прекращай реветь. Успокойся.       Деда, а деда… Да ты хоть понимаешь?..       Понимаешь!..       Вздрогнув, рванула вперед и вцепилась в яркий халат с забавными треугольниками так, что оторвать ее можно было, очевидно, вместе с тканью. Паника, истерика, приступ дикого страха вонзились в тело. И она забилась едва ли не в судороге. И если бы старик что-то не сделал с ней, отправив в бессознанку, то была вероятность, что она бы умерла.       Смерть от страха — жуткая смерть.

***

      Палочки лежали на столике и «смотрели» на умытую, переодетую, выспавшуюся уличную находку, а находка взирала на них в ответ. Да, она была из тех дикарей, что даже суши предпочитали есть вилками, а не вот этим всем.       — Так как тебя зовут, мальчик?       Волком покосившись из-за неровной челки на деда, она в очередной раз промолчала. Переведя взгляд на еду перед собой, жадно сглотнула, но треклятые палочки в привычную вилку превращаться не собирались.       Как, в принципе, и она не собиралась превращаться в себя любимую обратно, заканчивая наконец-то бредовое сновидение. Куда там! Кошмарная сказочка и не думала развеиваться предрассветной дымкой даже спустя месяц после начала этой Жути.       Хотелось домой. Только куда домой — она не помнила. Да она даже имя собственное вспомнить не могла! Только осознание, что она попала в просто невиданное дерьмо, было единственным и ясным в ее с недавних пор нерадостной жизни.       Жуть. Даже сказать нечего. Да и говорить не хочется. И как оказалось — не можется!       У нее была астма аллергического характера. Так как приступы были очень и очень редки, да и почти сошли на нет, а она весьма безответственна, чтобы в очередной раз где-то потерять свой ингалятор по пьяной лавочке, то сия история с такими данными не могла закончиться хорошо.       Очнуться в теле мелкого пацана по имени Кайгаку, который уже в свои десять лет успел наворотить таких делов, что мама не горюй, — вот где была подстава хуже смерти!       Кто такой Кайгаку? Увы, об этом могли вспомнить только самые фанатичные фанаты аниме и конкретного истеричного парнишки. Но черт с ними, с фанатами и парнишкой! Местом обитания этого персонажа был мир нехилой такой мокрухи, ужасов, отборнейшего стекла, если уж говорить жаргоном фанфикшена, и просто все аниме можно было охарактеризовать одной фразой: «Там все померли, но хеппи энд».       Она же из всего аниме уважала и запомнила лишь двух персонажей настолько, чтобы прочитать о них фанфики за несколько дней, посетовать на их малое количество и успокоиться. И это были мать Кёджуро Ренгоку и Зеницу Агацума.       Просто потому, что мимолетно показанная женщина впечатлила очень сильно, вызывая какое-то глубокое уважение, а Зеницу воплощал в себе самого что ни на есть реального человека и его поведение, когда против воли втянули в какую-то смертоносную хуеверть и заставляют пафосно превозмогать во славу всего человечества, а тебе это нафиг не упало.       На арке с пауками она, помнится, сочувствовала ему всем сердцем. Ибо арахнофоб в ее душе, сознании и теле мог только нервно передергиваться, смотря на экран.       Мер…зость.       Последующие подвиги тоже были весьма красочны. Ну а финальное разрешение семейного конфликта вообще было внезапным и заслужило одобрительное уважение.       А теперь… Момент! «Кайгаку» категорически не хочет становиться демоном, заниматься людоедством и словить секир-башка от Агацумы Зеницу.       «Кайгаку» вздохнула, но взгляд на старика поднять так и не смогла.       От предыдущего Кайгаку остались вроде бы лишь отголоски. Понимание языка и мутные воспоминания мелкого вора, что не постеснялся спереть деньги у храма-приюта, после чего закономерно отхватил знатных люлей от своих товарищей, был вышвырнут на улицу в ночь и, преисполненный великой несправедливостью, по несчастливому стечению трагических обстоятельств наткнулся на демона. Помереть мальчишка не помер — как говорится, уличная крыса имеет повышенную выживаемость и гибкую мораль. Особенно когда это ребенок, не желающий умирать. Обмен был прост. Дети из храма-приюта на жизнь Кайгаку. Дальше — проще, убрать все благовония с глицинией и, подхватив свои пожитки, сделать ноги. Только вот беда — мелкий оборвыш далеко не убежал. Засветился с деньгами в соседнем городке, получил по голове в переулке и остался ни с чем в итоге. То есть совсем ни с чем. Даже душа отлетела в иной мир. Наверное. Это не точно. В любом случае глаза уже открыла она. И впала в ступор настолько, что выпала из состояния полного несостояния, когда встретила «своего» канонного учителя, перед этим в полусумасшедшем ступоре проболтавшись три недели по улицам городка.       Как выжила еще только — вопрос отдельный, на который при всем желании она бы не дала внятного ответа. Помнила некоторые особо опасные моменты урывками, и именно поэтому в графе о смерти канонного Кайгаку стоял жирнейший вопрос.       И вот теперь она сидит за столом и думает о том, что ей делать?       Ладно, для начала… Палочки скользнули в руку, едва не упали, и, попытавшись зажать их со страшной силой, «Кайгаку» замерла перед едой, как перед смертельным броском. После пятнадцатой безуспешной попытки, за каждой из которых наблюдал дедуля, кажется удивляясь все больше и больше, она уже собиралась не то зареветь, не то психануть и совсем уж в дикость удариться и проигнорировать любого рода столовые приборы. Есть хотелось ужасно…       — Дай сюда, бедовый! — из рук вырвали палочки, которыми она уже вооружилась на манер ножей в каждой руке. — Смотри и повторяй. Пока не научишься — есть не будешь.       Злобно зыркнув, послушно взяла палочки, пытаясь их удержать.       Есть хотелось неимоверно.       Пытающийся втолковать элементарное подобранному с улицы ребенку, бывший Столп Молний еще не знал, какую головную боль себе на беду он нашел.       Дикий маленький звереныш, мальчишка, был самым необычным ребенком из всех, что он за свою жизнь встретил.       Но раз ввязался, пожалел… Отказываться от подарка судьбы в виде внезапного ученика было у него не в правилах.       Как позже выяснилось, «Кайгаку», а после недолгого времени Кайоши не умела ни читать, ни писать на японском языке, только понимать, что ей сказали. Говорить вообще не могла. Онемела. И слава богу. Иначе единственное, что она могла бы издавать, это невнятные крики ужаса. Поначалу уж точно только они.       Джигоро Куваджима ругался, плевался, и если поначалу уже жалел, то чем дальше, тем больше. Сверхскоростной подзатыльник от Шихана-сана находил везде и всегда.       Дикарка.       Ни палочки держать, ни иероглифы эти дурацкие писать. У нее и так с почерком всегда была беда, а тут нате вам — искусство изящной писанины. Дедуля после сотни беспомощных попыток в чистописании в ее сторону просто махнул рукой.       — Не можешь писать, не говоришь… Так хоть рисуй!       Ну… Рисовать проще. Да и это повод лишний раз себе передышку выбить.       Проблема была в том, что рисовала она очень даже неплохо. Да вот беда, иногда ее движения при рисовании были словно и не ее вовсе.       Это… пугало.       Стать ученицей бывшего Столпа Истребителей демонов было большой удачей. Так как дедок смог дожить до восьмидесяти, а это охрененный показатель!       В прошлом она была астматиком. Зимой задыхалась на морозе, летом от аллергенов, и о хорошем дыхании и уж тем более о физических свершениях лишь мечтала. Впрочем, не расслаблялась: ходила на растяжку, пробовала разные гимнастки, ну и все в этом роде. Ну а тут мечта сбылась, только вот одна беда. Мотивацией были отнюдь не отпадная фигура и здоровье. Вопрос выживания стоял на кону. Пафосные подвиги и превозмогания? Ню-ню…       Валить в закат со скоростью света — вот он, залог выживания в этом мире. Добежал до горизонта и встретил рассвет — радуйся и беги еще быстрее в его сторону.       Кайоши не знала насчет целеустремленности того самого Кайгаку, который вроде как пахал без продыху и совершенствовался как проклятый, но мотивация ее и канонного персонажа была абсолютно разной.       Дедуля это понял, когда она вместо того, чтобы рубить головы, прикинулась жертвой, резанула свою руку, собрала всех демонов в округе, заманила в ловушку и спалила под солнцем, ни разу не обнажив меч.       Вот что значит нестандартный подход. И задачу выполнила, а вроде и ничем, кроме скорости, не воспользовалась.       Да здравствует Зеницу! Прикинься слабаком, а дальше дело техники, да…       — Головы нужно рубить!       Она лишь пожала плечами. Может, и надо. Но Кайоши к этим тварям лишний раз и подходить не желала. Пусть сами дохнут. А чтоб помиралось им веселее, использовала мозги и приманку. А для лучшего результата нужен кто-то с редкой кровью, так как у нее ее, естественно, нет.       Шихан, поняв суть вопроса, сначала ее отлупил, а потом любезно просветил, что на высокоранговых демонюгах такое может не прокатить.       На что получил ответ, что на высокоранговых рыпаться и не собиралась. Для этого Столпы есть.       Снова получив молниеносный подзатыльник за отсутствие стремления к совершенству и величию, она упрямо настояла на том, что не танк, а группа поддержки.       — Вот как отбор пройдешь, — если пройдешь, — тогда я на тебя и посмотрю.       Ну смотри, смотри.       Когда черные лохмы спустя пять лет обучения вконец заколебали Кайоши, она, недолго думая, обрезала надоедливые пряди.       Наверное, только воспитание и воистину божественное терпение старика спасли ее от отрубания глупой головенки. Ее модная рваная стрижка в стиле «вам с торчками или без?» вызывала у дедушки лишь тяжелый вздох. Ибо это безобразие было просто… просто безобразием.       — Из каких лесов тебя достали, бедовый?       Из березовых, лесостепь.       Стоило признать очевидную вещь. В глазах приличных людей она была дикаркой. Что в манерах, что в поведении, что в мыслях. Да, что-то в ней отложилось, но взросление в совсем другой стране и среди других традиций, правил, времени и вообще сделали свое черное дело. Гайдзином ее не называли только потому, что, при всей своей чудаковатости, она была все же внешне японцем. А кем внутренне — очень интересный вопрос, на который и сама ответить не могла.       За полгода перед отбором дедушка притащил к ним в додзе Зеницу, и их первая встреча таки состоялась.       — Знакомься, Зеницу-кун, это мой первый ученик и с этих пор твой аники — Кайоши Мацуока.       — А чего он такой страшный?! — нет, ну ладно, стрижка безобразная, бессонная ночь Охоты и рваная рубаха, может, и делала из Кайоши чудо-юдо, но вроде бы японцы должны быть вежливыми.       И вообще! Кто бы говорил тут о красоте! Парень, собирающийся стать величайшей ойран!       «Кайгаку», а последние пять лет Кайоши взвесила на руке надкусанный персик и прицельно бросила его прямо в лобешник новоиспеченного отото.       Выискался тут ценитель красоты! Тринадцатилетний ухажер, блин. Ладно, почти четырнадцатилетний. Сам ей всего-то до носа дотягивает, а уже невест ищет. Еще и разводят его, как лоха.       Так и познакомились.       И не сработались, как бы Кайоши ни пыталась наладить контакт. Хотя бы для вида. Пацан истерил, ревел, ныл, и это можно было бы стерпеть, если бы по делу ныл, — так нет. Будучи обладателем острого слуха, это чувырло подзаборное умудрялось создавать просто невыразимый шум, вызывая у любившей тишину и вроде как немой Кайоши желание его просто придушить.       Когда в очередной раз дикий визг и звуковая атака достигли ее ушей, она просто взяла, поймала истеричку за шкирку и, пока он ничего не понял, молниеносно притопила в бочке с дождевой водой.       И руки внезапно опять отказались слушаться, словно при рисовании, вызвав у нее ступор. Но задержка для Зеницу была чуть-чуть больше, чем планировала сама Кайоши. В мыслях мелькнуло странное желание. Если сначала просто заткнуть, то позже задержать подольше этого идиота в воде и припугнуть, чтоб больше не визжал резаной свиньей.       В любом случае. Она абсолютно точно не хотела его утопить. Но кто же знал, что пацан даже не позаботился о том, чтобы задержать дыхание? Нахлебавшийся воды, зареванный и очень даже напуганный Зеницу внезапно стал причиной того, что Кайоши и ее учитель поругались. В итоге и весьма терпеливая «Кайгаку», и сам бывший Столп, кажется, вышли из себя настолько, что…       Хлопнув дверью, Кайоши вымелась прочь из дома и додзе, не взяв ничего из вещей. Ушла в чем была.       И не вернулась.       Нет, она все понимает, у мальчишки уникальный слух, потрясающий потенциал и задатки — такой алмаз остается только огранить. Ну и характер поправить, выковать из него Величайшего Истребителя демонов!       Он, в отличие от нее, знает элементарные вещи, не дичится зверем и не тормозит на самых простых заданиях. И несмотря на свое нытье, очень даже быстро прогрессирует, но…       Кайоши своими взрослыми мозгами прекрасно понимала, что просто втроем им нужно было время, чтобы ужиться, притереться. Самой Кайоши и Зеницу — как-то найти точку соприкосновения.       Но необоснованная, жгучая обида все же резала сердце.       — Он тоже мой наследник!       «А я?..»       Быть может, раскол в каноне начинался именно так?       Ревность — страшная сила; уязвленная гордость и самооценка, когда тот, кто младше и не представляет из себя ничего особенного, все же имеет бо́льший потенциал? Больше возможностей? Способностей?       Нет, все люди далеко не идеальны, но…       Именно треклятое «но».       «У Зеницу уникальный слух!», «Зеницу будет великим Истребителем», «Зеницу…»       Тьфу!       Пути назад у Кайоши не было. Был только один. Без денег, без еды, без запасной одежды и даже без оружия.       Дойти до горы, пройти отбор, а после пуститься на вольные хлеба. Чтобы вы знали, Истребителям предоставлялись бесплатные услуги в домах Глицинии и даже платили жалование. К тому же форма, оружие. Хорошо быть на обеспечении. С голоду не помрешь, разве что тобой закусят.

***

      Побеждать необязательно. Достаточно всего-то выжить.       У нее дрожат руки, чья-то подобранная катана обжигает ладонь. Измазанная с ног до головы в грязи и крови, людской и демонической, она стоит посреди ровной площадки, предназначенной для прошедших отбор Истребителей, в одиночестве.       Просто стоит и смотрит на двух близняшек, что смотрят на нее в ответ, и молчит. Кайоши не помнит. Только отрывки, рваные воспоминания и вкус рвоты на губах и липкий страх по позвоночнику. Состояние так пугающе похожее на то, когда она только появилась в этом мире, ужасает. Она не помнит практически целую неделю из своей жизни и не может ответить, что она делала. Только предполагать, угадывать по мутным намекам и воспоминаниям.       — Поздравляем с прохождением отбора…       Кайоши не слушает. На автомате выбирает металл для будущего меча, моргает, смотрит в одну точку перед собой, после чего внезапно хочет спросить, скольких же она убила демонов, но замирает.       На плечо опускается ворон Уз, и что-то внутри, второе… Или вторая? Второй? Дает ответ на неозвученный вопрос.       Двадцать восемь.       Кайоши страшно до одури. Страшнее, чем было на экзамене. Но стоящие вокруг выжившие и экзаменаторы этого, естественно, не замечают.

***

      Карьера Истребителя демонов у нее идет неплохо. На поясе болтается меч, которым она почти не пользуется. В копилку к вспомогательным средствам присоединяется яд Глицинии и, кажется, шизофрения.       Или это второе я?       Думать о себе как о Двоедушнике, в прямом смысле делящем тело с другой душой, — такое себе.       Некстати вспоминаются истории о екаях, духах, призраках и другой лютой мистической дичи, что, по японским поверьям, обитает на каждом углу и за каждым углом, над углом, под углом и вообще.       Вторая личность Кайоши откликается на имя Кайгаку, вызывая дрожь по всему телу, обожает сладости и имеет просто бешеный потенциал к выживанию. А еще она признает только силу и ради своего выживания готова на все. Точнее, готов. С Кайоши они живут мирно, хотя ее нелюбовь к отрубанию голов Кайгаку не одобряет. Впрочем, когда дело начинает пахнуть жареным, и головы летят до рассвета, и моральные принципы отходят на второй план. Как и частенько сознание Кайоши.       Они учатся взаимодействовать.       За ними стелется кровавая дорожка из трупов и слава «Сжигателя» что среди истребителей, что среди демонов. Любовь к сожжению демонов у них общая. Точнее, не любовь, а способ выживания.       Кайоши и Кайгаку внезапно находят общую точку соприкосновения по типу заработать себе репутацию, денежки, а после свалить на покой, имея свой дом и возможность жить в свое удовольствие, ничем не рискуя. Вот уж точно, уйди они на покой, станет только лучше. Не будет Шестой молодой луны, деда не сделает сеппуку, и Зеницу не снесет им голову.       Но чем громче имя, тем больше проблем. Одно лишь нелепое предложение пьяного молодого Истребителя о будущем столпе Молний и…       Демон по имени Кокушибо решает со скуки проверить, насколько сейчас сильны Истребители.       «Беги!» — воет все естество дурным голосом, когда шестиглазый демон появляется перед ней в ночи.       Приготовленные ловушки, скорость дыхания молний Кайоши, изворотливость и гибкость Кайгаку — все это бессмысленно.       — А ты… Не так уж плох. А главное, ты немой. Это радует. Хм… Я думаю, он одобрит.       Когда в глотку влили кровь и небрежно отбросили обратно на землю, к отсеченным рукам, Кайоши и Кайгаку могли лишь истерично визжать от страха. Молча.       — Если ты выживешь, это будет интересно. Сможешь сам нас найти — будет похвально. Впрочем, до рассвета всего два часа. Тебе бы поспешить.

*****

Когда сражаются сильные — слабые идут в расход. «Дзинь» — звенит ветряной колокольчик. Когда плачут слабые — сильным плевать на их слезы. «Кап-кап» — падают капли. Мама говорила, что выживают сильнейшие. «Дзинь-дзинь-звяк!..» — звенит лезвие катаны. Вдох. Но истина в том, что выживает тот, кто сумеет приспособиться. Скрыться, затаиться, выждать. А после нанести удар. Кайгаку это прекрасно знает.

***

      Темно. Душно. И склизкие, мерзкие куски живой плоти, воплощение отвратительной по своей природе, противоестественной заразы, вгрызаются в тело. Чужая кровь отравляет организм, извращает, подчиняет.       Больно.       — Кайоши, — когтистые пальцы в волосах, царапающие кожу головы, притворно ласковый голос прорывается сквозь шум в ушах и грохот сердца. — Ты не перестаешь удивлять.       Галлюцинации. Ей кажется, она сошла с ума, катаясь в судорогах, раздирая землю в клочья, сдавленно воя, иногда переходя на звериный рык.       Изо рта капает слюна вперемешку с кровью, рвотой и пеной.       Хочется одного — жрать. Безумно хочется жрать. Утолить эту пустоту, что с каждым мгновением становится все больше и больше.       Закрыть глаза, не слушать. Задержать дыхание, сжать руку, впиваясь пальцами-когтями себе в шею, до самой гортани и дальше. Стиснуть зубы на собственной руке так, чтобы клыки вошли в кости, принося боль. Отвлекая, мешая, рассеивая внимание.       Боль — лучший учитель и отрезвитель. Она знает. Когда больно, голод, жажда, другие заботы отходят на второй план.       — Ты упряма и глупа. Но в этом есть свое очарование, признаю. Жалкие попытки остаться человеком смешны и не имеют никакого смысла. Но ты можешь попробовать. Это будет интересно. Как долго ты будешь подражать слабым людям и отказываться есть. В конце концов, мои приказы для тебя приоритетны. Но я не настолько жесток, чтобы заставлять насильно есть людей. Не хочешь — не ешь. Но убивать ты их будешь. Не сможешь иначе, Кайоши. И…       В кромешной темноте вспыхнули бирюзовые глаза. И Некто, злобный, яростный, оскалился, встречаясь со взглядом обезображенного, покрытого мерзкими струпьями, красноглазого существа.       — Свали отсюда нахер.       — Кто ты?       Неизвестный оскалился в клыкастой улыбке, а после раздался треск и громовой раскат.       — Демон.

***

      Считалось, что двоедушником человек становится, если в него вселяется другая душа, помимо собственной, а именно нечистый дух (бес, демон, душа покойника). Это могло произойти в результате нарушения родителями норм поведения и ритуальных запретов во время зачатия ребенка, при беременности и родах, во время крещения. Также злой дух мог завладеть телом в результате различных контактов взрослого человека с демоническими существами. Такие люди считались лишенными Божьей защиты и переходили под покровительство темных сил.       Кайгаку помнит пару страниц из старой книги, найденной в борделе на чердаке. До того, как оказаться на улице, он был сыном служанки-чернорабочей в доме удовольствий, и одна из прелестниц дома немного научила его читать.       Наверное, ей было интересно общаться с ним, с ребенком, у которого невероятно яркие бирюзовые глаза. Но однажды один из посетителей увидел его и в страхе убежал, крича, что он демон.       Тогда вся жизнь Кайгаку и пошла под откос.       Книги были редкостью, и те пару страничек тогда еще маленький Кайгаку запомнил очень четко. Но никак не мог предположить, что впадет в немилость к богам и однажды потеряет себя.       Ему было страшно, когда его тело двигалось само по себе, не слушалось и вело себя странно. Чужая душа, облюбовавшая его тело, была страшной. Жуткой.       А потом она совсем его вытеснила на задворки сознания, оставляя возможность лишь смотреть и пытаться вырваться.       Ненависть, страх, отчаяние. Кайгаку вспомнил строчки тех страниц и вместе с тем вспомнил все молитвы, которые знал. Злоба сменилась отчаяньем, ярость — мольбой. А потом пришло раскаяние. Искреннее раскаяние во всех своих грехах.       Он смирился, успокоился и просто смотрел, как чужак живет его жизнью.       А потом однажды он услышал ее мысли. Это были звонкие мысли… Девушки. И если его душа звучала как шум моря, в любой момент готовый превратиться в шторм и цунами, то голос чужой души был бубенцами. То спокойные переливы, то звон, озорной и веселый, заставляющий сердце пускаться в пляс, заражающий каким-то странным азартом, весельем.       Чужая душа не была страшной и злой. Вовсе нет. Она была… Доброй. Он слышал отголоски ее чувств, мыслей, желаний.       Страх, нежелание убивать, печаль. Тоска. Грусть во время дождя.       Нежность, любовь, благодарность, когда их учитель широко улыбался и хвалил.       Тепло.       Она была теплой. Она не была святой, но доброй, и Кайгаку, сам того не осознавая, перестал со временем воспринимать чужачку как врага.       Она не убивала людей и не ела человечину. Не строила козни. Она просто жила той жизнью, которой в глубине души желал жить он сам. Быть любимым, нужным. Сильным, чтобы иметь возможность защитить себя и не дать в обиду.       Чем больше Кайгаку находил с другой душой общих черт, тем ближе он становился, выходя из тьмы подсознания к прозрачной преграде, разделяющей их души.       Он слушал ее, изучал, принимал ее сторону или наоборот отрицал. Иногда не соглашался. Иногда осуждал. Наблюдал.       Когда учитель привел в дом другого ученика, он отнесся к нему спокойно. Ровно до того момента, когда они вместе с Кайоши не почувствовали острый укол обиды.       Тогда ему хотелось вырваться на свободу, чтобы прокричать о том, что не один Зеницу тут особенный!       В момент злости, когда он почти вырвался, что-то произошло. И первая из стеклянных преград обрушилась. Как и воспоминания странной, но ставшей уже родной души.       Будущее. Чертово будущее, от которого сердце сбивается с ритма. Этот пацан… Зеницу Агацума их убьет? Он, Кайгаку, станет демоном и…       — Что за бред! Да я лучше себе сеппуку сделаю, чем стану демоном добровольно!       Он осекся. Сейчас, спустя годы соседства с Кайоши, это так. А если бы не было Кайоши?       На отборе он решительно отбирает контроль себе и в злобе, ярости, отрубая демонам бошки, клянется! Да ни за что!       Да и в конце концов! Что ему эти демоны? Он и так Двоедушник! В нем живет покойная душа из другого мира и времени!       И не поймешь, то ли боги его наказали, то ли благословили!       Тем временем они становятся еще ближе. И стекло последней преграды истощается до такой степени, что он может обрушить ее в любой момент. Выйти из своей темной морской пещеры, со светящимся бирюзой мхом, поселившимся на камнях, на крутой обрыв с бескрайними просторами, где ядро души чужачки сияет ярким шариком, обдуваемым всеми ветрами.       Чужая душа, отзывающаяся на имя Кайоши, любила свободу.       Но Кайгаку тянул время, наблюдая за миром, спрятанным хрупкой преградой. И все никак не мог найти в себе смелости ее разрушить. Боялся. То ли ее, то ли себя. То ли за нее и за себя. Дьявол знает, просто боялся!       Из двух их душ, наверное, именно Кайгаку был больше демоном по своей сути. И именно поэтому, когда красноглазая тварь, пробравшаяся к ним вместе с кровью демонического ублюдка, собиралась пожрать и сковать мир подсознания соседки, он решительно взял в руки меч. И встретил тварь весьма гостеприимно.       Кто кого еще сожрет, сукин сын. Они не умрут от рук какого-то мальчишки, учитель не закончит жизнь самоубийством. И людей они жрать не станут.       Зачем? Они Двоедушники, демоны, что прекрасно обходились без человечины.       — Гори в аду, — Кайгаку ухмыляется и четким движением стряхивает с катаны мерзкую демоническую кровь.       И в следующий момент мир раскалывается. И впервые за несколько лет ему становится больно.       Физически.       Контроль Кокушибо и Мудзана оборван. Но зараза все еще в теле. В их общем теле, которое сейчас пропускает удары сердца, что гоняет по венам из последних сил отравленную кровь.       — Черт!..       Внезапно Кайгаку открывает глаза. Видит перед собой яркий луч солнца и на инстинктах отшатывается прочь. В нос ударяют забытые запахи. Под боком кто-то скулит, и, зашипев, он подхватывает это существо, четко осознавая, что его надо спасти.       Наступил рассвет, и вот-вот они с Кайоши сгорят, черт побери!       Откуда-то сбоку тянет влажностью и прохладой. Низина? Овраг? Подойдет!       Он едва ли не ползком и перекатами добирается туда, так как встать с земли — это верная смерть от солнца. Ломая ветки, приминая траву, он падает, защищая на инстинктах непонятное пока еще существо, и забивается в самую темную тень. С тихим рыком он хочет стряхнуть с себя того, кого подхватил, обеспечивая себе больше места, но, только внимательнее рассмотрев, замирает, ошеломленный.       Он прижимает к своему обнаженному телу голую и очень хрупкую девушку. С его лицом.       Какого… Черта?       Догадка — невероятная, странная, непонятная — шокирует       — Кайоши?       Утро вступает в свои права. Кайгаку замирает в одном положении, боясь лишний раз дернуться и разрушить их хрупкое укрытие.       На его пальцах когти, языком он нащупывает у себя клыки. И подозревает, что уши у него такие же острые, как и у спящей девушки. И черные рисунки по всему телу.       В голове не укладывается случившееся. А с другой стороны, ему удивляться нечему. Сам почти полжизни, восемь лет, делил тело с другой душой. А уж магия крови демонов — вообще непредсказуемая штука.       Или нет?       Их было двое. Две души. И магия крови… Разделила их? Контроля Мудзана он не боится, но… Что они теперь вообще такое?       Кайгаку боится. Панический страх сковывает тело. Что-то внутри, жалкое и слабое, визжит, когда он осторожно протягивает руку в сторону солнечных лучей и пораженно замирает. Лучи его не обжигают. А вот Кайоши вскрикивает от боли сквозь сон.       Очень интересно.       Кайгаку смотрит на свои когтистые пальцы.       Очень. Интересно.       Кажется, им нужна Тамаё.       Ворон Уз убит. На месте сражения и обращения остались лишь ошметки одежды и сломанный клинок. Кайгаку сначала порывается забрать катану, но в последний момент останавливается. Пусть найдут. Пусть посчитают мертвыми. Пусть.       Так будет лучше. Для всех.       Ночью он уходит в деревню, чтобы вспомнить свои навыки воровства. Ворует одежду, а потом чует запах человеческой крови. И ему сносит крышу. Всего на мгновение.       Он останавливается в последний момент. В голове звучит четкий голос Кайоши — «Нельзя жрать людей».       Нельзя.       Нельзя.       Нельзя.       Слабак.       В нос забивается запах свежей крови, из переулка слышится восторженное причмокивание и несет демоном. Слабым.       Кайгаку сглатывает слюну, вцепляется клыками в собственный кулак, а потом…       Нельзя жрать людей.       А демонов? Демонов можно?       Слизывая с пальцев демоническую кровь, Кайгаку вздыхает.       Могло быть лучше. И вкуснее.       Он смывает кровь и грязь с себя и с Кайоши в ручье, одевается в одежду и, умостив спящую новоиспеченную демонессу на спине, отправляется в путь.

***

      Зеницу знал. Да, понял он не сразу, но знал. И боялся. Поэтому сбегал, кричал и всеми силами пытался не идти на контакт с первым учеником дедушки.       Мелодия души Кайоши была странная. Очень. В один момент ему казался переливчатый звон бубенчиков. Веселый такой, радостный, а в другой… Там, в глубине, глубже, дальше, если прислушаться, он слышал иное.       Рокот и грохот морской стихии. Гулкие завывания ветра в морских пещерах. То тише, то громче. Всегда за переливами колокольчиков Кайоши скрывался некто другой. Когда Кайоши злился, этот гул приближающегося шторма становился ярче. Под грохот колоколов он звучал ужасающе.       Он пугал.       И Зеницу боялся. Боялся бездны, спрятанной в бирюзовых глазах. И шумел, чтобы перебить этот страшный звук.       Первый ученик дедушки был оборотнем. Имел две сущности, две ипостаси. Он был демоном.       Но дедушка, бывший Столп Молний, Истребитель демонов, почему-то этого не чуял.       Тогда Зеницу узнал. Есть демоны-людоеды, а есть и иные. И кого из них он боялся больше, Зеницу не мог сказать.       В день, когда случилась ссора, Зеницу на мгновение почудилось, что вот-вот чудовище, скрытое под личиной человека, выйдет наружу. Но не вышло. В миг, когда вой урагана начал заглушать звон бубенцов, он затих.       Кайоши хлопнул дверью и ушел. Дедушка тогда лишь хмыкнул — вернется.       Но он не вернулся. И цугуко Столпа Молний просто исчез. Учитель прождал три дня, прежде чем кинуться на поиски. Но его и след простыл. В день, когда посланник принес им весть, что отбор прошел лишь Кайоши Мацуока, цугуко Джигоро Куваджимы, Зеницу видел, как облегченно выдохнул деда, а после и сам внезапно заметил, что ему полегчало.       В тренировках прошло два адских года. О Кайоши они с учителем узнавали от других, на пороге дома он так и не появился. Даже за вещами не зашел. Как ушел в повседневной одежде, так и все. Впрочем, когда прошла молва о возможном новом Столпе Молний, Зеницу испытал гордость, что его аники…       Стоп. В какой момент он стал его так называть? Впрочем, неважно. Он видел гордость в глазах дедушки и сам… Гордился. И продолжал лажать на тренировках со всей отдачей.       А в день, когда он встретил Танджиро и его сестру-демона Незуко, ему вдруг стало совестно. Ведь даже Незуко-чан… Хоть и демон, но хороший. И людей не ест. А Кайоши хотел подружиться. Даже его другая, злобная и темная душа не была изначально против, если не обижать его человеческую часть.       Но мысли эти были мимолетны. Впереди их ждала самая ужасная гора с пауками. Натагумо. И он там едва не погиб!       Но лекарство! О боже, каким же оно было мерзким!       А потом в лазарет неожиданно зашел дедушка, когда Зеницу в очередной раз отказывался пить лекарство. К слову сказать, его заминкой воспользовались, и девочки, ловко скрутив, влили в него эту мерзость.       — Дедушка, что ты здесь делае?..       А потом Зеницу замолк, услышав все и даже больше, чем требовалось.       — Кайоши погиб.       Погиб.       Зеницу будто со всей силы получил по почкам. От неожиданности он замер на месте, вытаращив глаза и бестолково открывая и закрывая рот.       Кайоши погиб? Этот демон? Это чудовище?       Да врете вы все! Не мог он взять и!..       Погиб.       От осознания по хребту побежали мурашки. Зеницу теперь. Цукуго? Но он ведь не хотел и! И!..       Его пригласили на оглашение завещания и передачи всего, что осталось после… Аники.       Воспринимать происходящее было дико. Зеницу не хотел ничего слышать, видеть. Ему хотелось спрятаться под одеялом и чтобы его не трогали.       Болезненно четко звучал шелест листов, и улыбка Оякаты-сама была слишком печальной.       — Сочувствую вашей утрате.       Дедушка молча кивнул, а Зеницу едва не заревел, услышав, как болезненно зазвенело чувство утраты и скорби от родного человека.       — Кайоши Мацуока оставил общее завещание и отдельно каждому. Общее может зачитать моя жена.       — Да, пожалуйста.       И снова шелест бумаги. Раздражающий слух.

«Дедушка, позаботься о своем здоровье. Не волнуйся, как бы все ни сложилось. Зеницу. Не реви.»

      Почерк был слишком кривым. Два остальных конверта им передали лично в руки. Зеницу едва не выронил свой толстый конверт, после чего решил открыть его прямо здесь, так как что-то подсказывало, что именно сейчас ему надо это сделать.       — Зеницу! — недовольно окликнул его дедушка, но бумага внезапно очень легко разорвалась, и листы разлетелись по всей веранде. Листы с рисунками.       Первой среагировала жена Оякаты-сама, решив помочь поднять листы, да так и замерла на месте.       — Что это… Такое?       На каждом листе были нарисованы демоны с цифрами в глазах. Разные, детально прорисованные и нет. На некоторых листах кривым почерком были выведены подписи.       — Что происходит? — озадаченно спросил Ояката-сама, но Зеницу уже поднимал листы.       — Пятая низшая луна. Руи. Способности… — Зеницу сглатывает от наступившего внезапно страха, так как рядом с треклятым пауком валяются изображения всей его демонической семейки, а дальше нечеткие наброски-зарисовки. На которых изображен он сам и его друзья. Особенно ярко впечатывается картинка Незуко, подвешенной на паутину. — Какого черта?!..       — Ояката-сама, — голос дедушки дрожит. — Скажите, тот мальчик, Столп Пламени, Кёджуро Ренгоку… Еще жив?       — Куваджима-сан?       Зеницу вздрагивает, когда мимолетно видит рисунок. Он, Иноске, сидящий на коленях, окровавленный, заливающийся слезами Танджиро, а напротив него сидит мертвый человек со спокойной улыбкой и дырой в груди. И под рисунком зловещая надпись.       «Ловушка. Третья Высшая Луна Аказа».       На другом листе крупным планом изображен ухмыляющийся демон с цифрами в глазах.       Все рисунки с заметками и без них. Отдельно демоны, иногда с людьми, в основном со сценами их смерти.       — Срочное собрание всех Столпов! — жена Оякаты-сама торопливо срывается прочь, попутно зовя детей, оставляя мужа на них.       А Зеницу замирает и давится своим криком. Под слоями рисунков он находит один. Вытягивает и замирает в неверии.       На рисунке изображен демон. Озлобленный, безумный, с горящей цифрой шесть в глазах. Шестая Высшая Луна.       А рядом с ним шестиглазый, жуткий монстр с цифрой один.       И подпись. Кривая. Зловещая.

«Если я сойду с ума — убей меня, Зеницу».

      Про сломанную катану и шнурки с подвесками инь-ян на время забывают. Кайоши Мацуока одним своим завещанием будоражит мир Истребителей демонов.       — Куваджима-сан, Зеницу-кун, вы когда-нибудь замечали за Кайоши Мацуоко что-то странное?       Зеницу сглатывает. Нервно. Торопливо отводит глаза и молчит. Его поведение замечают, и сейчас все присутствующие смотрят на него. Танджиро, его друг, обнимающий коробку с Незуко со всей силой, до сих пор не в состоянии оторвать взгляд от девушки-демоницы под лучами солнца, а потом девушки-человека под теми же лучами, смотрит прямо в душу Зеницу.       — Демон.       — Что за чушь ты несешь, Зеницу?! Кайоши был моим учеником и…       Зеницу стискивает ткань на своих коленях и выдыхает.       — Он… Не такой демон. Двоедушник.       — Двое… Кто? — раздраженно спрашивает шрамированный жуткий парень.       — Человек, имеющий две души, — внезапно отвечает Гёмей Химеджима, и четки в его руках щелкают, перекатываясь под пальцами крупными бусинами.       — Одержимый, что ли?       — Не совсем, — мужчина перевел слепой взгляд на Зеницу. — Ты услышал звучание их душ, так?       — Да…       — Что ты можешь сказать об этом?       — Кайоши хороший, — Зеницу всхлипывает. — А тот другой, хоть и защищает Кайоши, не очень.

*****

      — Убожество, — тяжелый вздох Кайгаку вызвал очередной приступ желания надеть чашку с едой ему на голову. Да вот беда — рост не позволял ей такого. Хотя хотелось. Тем временем «старший брат» отобрал у нее палочки и, подцепив кусочек мяса, молча поднес их прямо к ее лицу.       — Спасибо.       И рада бы взбрыкнуть, отказаться или еще что, но нет. У Кайгаку была восхитительная способность одним своим неоновым взглядом заставлять собеседника думать о своей скорой кончине.       Кайоши послушно открыла рот и заработала челюстями. На вкус еды тут же отреагировали клыки и радостно клацнули, возвращаясь в свой демонический облик.       К концу трапезы потянуло в сон. Кайоши придвинулась к своему бывшему соседу по телу и беспардонно уронила голову на его плечо, легкомысленно открывая шею.       Удобно.       — Там футон.       — Ты мягче.       — Тогда шею себе не сворачивай и ложись нормально.       Кайгаку дернул плечом и повернул голову в сторону.       Нормально так нормально.       Кайоши скатилась с плеча на пол и уронила голову на бедро Кайгаку. Отросшие до плеч смоляные волосы тут же растрепались, но рука брата пробежалась по непослушным прядям, приглаживая их. Пальцы с почерневшими острыми ногтями скользнули, слегка поцарапав кожу головы, вызывая мурашки по всему телу и недовольное ворчание.       Было тихо, если не считать их дыхания.       Сквозь прикрытые веки она наблюдала за его спокойным лицом.       По идее, нужно было убрать со стола до прихода Тамаё и Юширо, но, откровенно говоря, было лень.       В последние пять месяцев у нее излишне спокойная жизнь. Расслабилась она. Затворницей в поместье демонического врача.       — Кёджуро Ренгоку выжил.       — Аказа?       — Сбежал.       — М-м-м.       — Думаю, со встречей с Гютаро и Даки они подготовятся лучше. С Ренгоку они скорее проверяли правдивость информации, — Кайгаку зачесал волосы Кайоши к затылку, после чего положил ладонь ей на лоб.       Теплая.       — Они будут осторожнее. Но даже если и так, есть вероятность, что на помощь к шестым лунам направят еще кого-нибудь. Или еще что. Ветку событий мы и так уже всю изломали и отымели, как хоте…       Хлоп. Прям по губам. Кайоши недовольно зашипела.       — Не выражайся.       — Не воспитывай, опоздал.       Демон хмыкнул, но ничего не сказал.       Сложный он. И характер мерзкий.       Она тяжело вздохнула и закрыла глаза. На улице сейчас был день, и до ночи еще было далеко. Поспать бы…       — Спи.       Кайоши фыркнула на это высказывание, повернулась на бок, подложила под голову руку и свернулась калачиком рядом с сидящим Кайгаку.       Кайгаку нашел Тамаё через две недели после их странного обращения. Если бы не его способность разгуливать при свете дня, несмотря на свой статус демона, и информация о примерном местоположении Тамаё с Юширо, взятая из головы Кайоши, то шанс найти эту парочку у них был бы крайне мал. Да и так им, если подумать, повезло.       Пока Кайгаку искал Тамаё, Кайоши спала. Как позже выяснилось, проходила адаптацию по-своему. Мутировала, короче.       — Это… Нереально. Ненаучно, но… Вы каким-то образом разделили особенности демонов на двоих и адаптировали их под себя. Жаль, что я не могла изучить процесс сразу после вашего обращения, но даже сейчас видно, что клетки Мудзана в ваших телах мутируют, и вы своими первыми действиями определили направление этой мутации. Ты, Кайгаку, вступил в контакт с солнцем и утолил голод демонической плотью, найдя аналог человеческой. Это невероятно! А ты, Кайоши, проспав столько времени и не попав под солнце, не получила к нему иммунитет, но каким-то образом сохранила возможность воспринимать человеческую еду и не испытывать голода. Хотя предпочтение к мясу все же весьма сильное.       Впрочем, если бы на этом изменения закончились. Магия крови — штука крайне непредсказуемая, и сам факт разделения самого что ни на есть демонического существа Двоедушника в физическом аспекте сильно шокировал Тамаё. Как и само существование легендарного и полумистического феномена двоедушия.       В ней взыграл ученый. Вопросы сыпались на Кайоши самые разные, вплоть до интереса к реинкарнации.       На большинство из них она ответить не смогла и просто пряталась за Кайгаку. Он хоть и зло, но зло знакомое и родное. Которое ее очень защищает.       Пусть и покусывает иногда, вампир недоделанный. Уж слишком у нее кровь для него питательна и легко восполняема. Даже других демонов жрать не надо, вот он, нескончаемый запас.       Физически Кайоши каким-то образом оказалась младше недавно отпраздновавшего восемнадцатилетие Кайгаку. Да и тело… Кайгаку вытянулся, окреп и, когда маскировался в человека, выглядел как взрослый, красивый парень. В то время как сама Кайоши застряла в теле по-японски хрупкой девушки. Весьма слабой, так как поначалу она не могла привыкнуть к этому телу настолько, что Кайгаку пришлось, по сути, учить ее заново ходить. Но пусть по истечении нескольких месяцев она догнала свой уровень в теле Кайгаку, но с такими вещами, как держать палочки и ровно писать, все еще была беда.       Если даже в роли Кайгаку ее считали дикой, то сейчас в виде миленькой девушки, пусть и слегка демонического происхождения, она стала ходячим кошмаром.       Воспитанный Юширо хватался за сердце, Тамаё пыталась научить хоть чему-то, а Кайгаку… Кайгаку, видимо деля с ней тело, одичал. Да так, что ему было абсолютно пофигу на нормы, правила и приличия. Закинуть на плечо, покормить с палочек, позволить кататься на нем, повиснув на манер обезьяны на его спине, — да пожалуйста.       Не хочешь носить женскую одежду? Да пожалуйста. Выглядишь как странная копия самого Кайгаку, то и дело поправляя сползающее с плеча большое мужское хаори, которое вообще-то принадлежит ему, — вообще все равно.       Жива, здорова, накормлена и желательно в пределах досягаемости вытянутой руки — вот и все, что этому демону было нужно.       Странный парень. Но Кайоши ему верила. До абсурда доверяла. Хотя прекрасно чувствовала, что от соседа тянуло жутью.       Не какой-то там демонической, свойственной отрыжкам Мудзана, — нет. Другой. Темная такая жуть, но привычная настолько, что только ее безопасной и воспринимала.       Тамаё и Юширо не верили, что именно она выступала в роли захватчика и темной сущности. И Кайоши была не удивлена.       Кайгаку был пугающ. И иногда она замечала, как Юширо нет-нет да и дергается в попытке оттащить ее от Кайгаку подальше.       Было ощущение, что все то время, что он был заперт в теле, он стал сильнее. Духовно — очень даже. И когда он играючи повторил все ката Дыхания Молнии, снеся черными молниями полполяны и трем слабым демонам головы, Кайоши даже слегка обиделась. Училась, училась, а тут… Явился не запылился.       Да уж. Что не говори — талант.       А что у него в голове — и не понять толком. Просто этот парень, что должен был, по идее, ее ненавидеть, знал о ней все, как и она знала о нем все. Одно тело делили. Чувство стыда, смущения или еще чего рядом с ним просто не существовало. Он воспринимался как нечто естественное и постоянное, что даже привыкать к его присутствию не было смысла. Кайгаку был всегда и всегда будет. Точка.       Даже когда он пил нацеженную Кайоши кровь из пиалы, это не вызывало никакого отвращения. Только недовольное угрожающее рычание, когда Юширо высказался, что ее кровь слаще той самой «редкой крови» по запаху. Пробовать на вкус ни Тамаё, ни Юширо не решились.       Во избежание неизвестно чего.       Тамаё в очередной раз взяла у них обоих кровь незадолго до фестиваля, что-то сравнивала, изучала, а потом снова рассказала о результатах.       — Ваша кровь определяет вас как брата и сестру. Вы очень похожи, но все же разные. Что у тебя с Магией крови, Кайгаку-кун?       — Ее нет.       — Версия того, что способность Магии крови преобразовалась в то, что есть сейчас, то есть разделив вас, все больше похожа на правду. Удивительно. Уникальный случай в моей практике.       — Демона обратили в демона. Ирония.       Кайгаку насмешливо хмыкнул, клыкасто оскалившись.       — Да, иронично. Но вашу кровь я использовать в изобретении лекарства все же не рискну. Но так как вы заинтересованы в том, чтобы вновь стать людьми, я хотела попросить вас оказать нам посильную помощь. Если убьете кого-то из демонов Двенадцати Лун…       — Образцы крови мы соберем. Обязательно, — Кайоши кивнула. А после, стоило им наконец собрать свои пожитки и покинуть поместье, к счастью Юширо, облегченно выдохнула. — Свобода!       — Там было не так уж плохо.       — Рот закрой. Ты по всему городу шарахался и днем, и ночью по своим делам, а я могла лишь есть, спать и пытаться не оказаться на хирургическом столе у Тамаё-сан.       Кайоши недовольно сморщилась.       — Преувеличиваешь, — фыркнул Кайгаку и потрепал по голове.       — Не думаю, что намного.       Кайгаку усмехнулся и кивнул на ближайшую крышу.       — Пробежимся?       — В какую сторону? — в груди начал разгораться азарт и веселье. — Наперегонки? Или в догонялки?       — В сторону Ешивары. Недавно я заметил там Истребителей.       — Не думаю, что им будет нужна наша помощь, — под ногами хрустнула черепица.       — Им — нет, а вот гражданским она может пригодиться.       — Разумно, — Кайоши согласно кивнула.       Они договорились не вмешиваться в дела демонов и Истребителей как можно дольше. Пока их считают мертвыми — это их преимущество.       История Кибуцуджи Мудзана скоро закончится.       А вот их история, возможно, только начинается.       Кайгаку ловит ее на крыше одного из зданий, вызывая тем самым заливистый смех. Он хватает ее за руку и дергает на себя.       Вспыхивают черные узоры, как будто от удара молнии, на белой коже Кайгаку и бирюзовые — на Кайоши.       На крыше замирает странная парочка: высокий молодой человек с кривой улыбкой и бирюзовыми глазами и девушка, удивительно похожая на него внешностью, вплоть до изгиба улыбки…       На мостовую между домов, в узком переулке, Кайоши спускается легким прыжком, оборачивается на пятках, улыбается весело, сверкая глазами, полными пьянящей свободы, кружится, подхватив большую ей одежду, и фыркает, запрокинув голову, упираясь затылком в грудь подошедшего Кайгаку.       — Нужна женская одежда.       — Пожалуй.       Абсолютно обычная девушка с ярким макияжем обмахивается веером и сладко улыбается, шагая по Ешиваре.       Агацума Зеницу вздрагивает, вскидывая голову, прислушиваясь, чтобы в следующий момент краем глаза уловить в толпе юную девушку с игривой и по-странному мягкой и нежной, обращенной к нему улыбкой. Со знакомыми глазами.       Она звучит переливом колокольчиков.       Зеницу боится обернуться, так как у него за спиной слышится недовольный рокот чуть притихшего моря перед бурей.       Набрав немного смелости, он резко оборачивается и замирает, видя мертвеца. Демон прикладывает палец с черной заостренной ногтевой пластиной к губам, прежде чем исчезнуть.       Ему кажется, что он сходит с ума.       Спрятавшийся среди толпы людей Ногицунэ хмурится, выдыхая дым после очередной затяжки из своей кисеру.       В его владениях бродит какая-то Нечисть. Будто этих тварей Кибуцуджи и Истребителей демонов ему не хватало!