Ради меня

             Понедельник: транквилизатор 2,5; анксиолитик 0,4; противоспазматическое 1,2.       Вторник: транквилизатор 2,5; анксиолитик 0,4; противоспазматическое 1,2.       Среда: был кризис, транквилизатор 3,5; анксиолитик 1,2; противоспазматическое 3,0.              Карандаш сломался с нервным, но жалобным щелчком. Тонкий хребет грифеля обломился у деревянного основания. Олег вздохнул и отложил карандаш, подпёр голову кулаком, потом накрыл глаза ладонью: даже тусклый свет настольной лампы бил по слизистой.       Он устал.       «Был кризис»       Два слова, которые перечёркивали несколько недель его наблюдений и выверенных дозировок. Что произошло? Всё шло строго по журналу, он давал с точностью до миллиграмма порошки, с точностью до четвертинки – таблетки.       А ведь накануне всё было в порядке. Он даже выпустил Серёжу посидеть в гостиной, на диване. Тот с опаской осматривался, упорно избегая взгляда Волкова. Но так радовался, когда Олег дал ему карандаши. Даже что-то нарисовал на бумаге – вот только получилось криво, кривее, чем в детстве: руки у Разумовского сейчас почти всегда дрожали. Ещё после того, как он первые дни бесперебойно колотил в дверь, пытаясь докричаться до Олега. Сейчас его руки были перемотаны – Волков менял эти перевязки каждый день.       Селф-харм у Разумовского поначалу случался с неприятной регулярностью. Сначала были просто в мясо разбитые об дверь руки. Потом - изрезанные о битое стекло ноги, тогда Олег неосмотрительно дал ему стеклянную бутылку. Потом - перетянутые до синевы пальцы с помощью целлофанового пакетика, в котором Олег давал ему еду... По итогу комната стала максимально пустой.       Он видел, какая тоска была во взгляде голубых глаз, когда Олег отводил Серёжу обратно в комнату, которая, увы, так и напоминала палату: ничего, кроме высокого матраса (Олег боялся, что Серёжа может навредить себе об край каркаса кровати или упасть с неё ночью) и лампы под потолком. Ещё пластиковая бутылка воды – стекла тоже не было. Светлые тона, минимализм.       Олег не так давно перевёз Серёжу отсюда из Сирии, и один бог знал, чего ему это стоило.       Уложив друга спать, он укрыл его одеялом, зная, что скоро подействует лёгкое снотворное – без него Серёжа спать до сих пор не мог и истошно кричал каждую ночь. Олег не знал, что ему снилось. И, пожалуй, никогда не хотел узнать.       - Ты поправишься, и мы найдём дом получше. Хорошо?       - Я ещё очень болен?       Выдержка. Просто улыбнуться, сдержанно, не слишком обнадёживающе или неискренне.       - Всё лечится, Серёжа. Главное, что ты…       «Со мной? Дома? В надёжных руках?» Ничего из этого не подходило. К счастью, Разумовский уже отрубился. Олег поднялся, какое-то время смотрел на бледное лицо в почти незаметных конопушках. Эта кожа не видела солнечного света очень давно, а потому и солнечные пигменты на ней почти исчезли…       Уходя из комнаты, Олег выключил свет.       Конечно, он хотел, чтобы всё было иначе. Хотел, чтобы Серёжа спокойно ходил по дому, хотел ничего ему не запрещать. Не пичкать таблетками. Хотел верить ему, как всегда верил в их юности. Но теперь он знал, что его самый родной человек тяжело болен, и что такое доверие может попросту стоить им обоим жизни.       Впрочем, ситуация ведь улучшалась? Серёжа уже не плакал каждый день, вёл себя спокойно и даже послушно, всё реже терялся в воспоминаниях. Иногда гулял по дому – под присмотром Олега – и не творил дичь.       Но в среду снова что-то пошло не так.       Олега разбудил крик. Волков спал на диване возле комнаты Серёжи. Он редко уходил в спальню, а если уходил, то не находил себе там места. Опасался, что не услышит, если Разумовский его позовёт. Если что-то случится.       Сон как рукой сняло, он вскочил, не обратив внимание на боль в прострелах. Распахнув дверь и включив свет, Олег уткнулся взглядом в пустую «постель». Потом быстро перевёл взгляд на угол, в который забился Серёжа.       Разумовский сидел, вжимаясь лбом в колени, которые притянул к груди. Его трясло в спазме, а из груди раздавалось что-то нечленораздельное. По губам текла пена. И если бы не скрюченное состояние, то в купе с криком можно было бы предположить, что это был приступ эпилепсии.       Олег бросился к нему, попытавшись успокоить, но Серёжа начал бесноваться и вырываться, кричать, а потом – обмяк в руках Олега и расплакался так горько, что Волков растерялся.       - Серёжа, это я, всё… всё в порядке, посмотри на меня. Что-то приснилось?       - В-выпустите… пожалуйста… отпустите меня, я дам вам денег! М-мног-го денег…       В это мгновение Олег понял, что Серёжа его не узнаёт. На несколько секунд его руки стали ватными, а к горлу подступил тошнотворный комок.       - Серый… это я. Это Олег. Посмотри на меня.       - У меня есть деньги… я заплачу…       - Серёжа!       Олег не хотел повышать голос, даже чтобы дозваться до больного сознания, но невольно интонация стала более отчаянной.       И это спровоцировало очередной приступ судорог.       Олег повысил дозу – и она вырубила Серёжу. Теперь Волков сидел за столом, записывая дозировку и совершенно не зная, что делать дальше. Он просидел так больше часа, не понимая, что затёк.       Он устал. Он тоже был истощён. Фельдшер предлагал помощь в те редкие разы, когда приходил к ним в дом (Олег не был против, просто не хотел, чтобы Серёжу кто-то видел в таком состоянии).       У него ничего не получалось. Как скорректировать дозировку? Ни один врач сейчас не согласится им помочь – а если их раскроют… то это будет конец. Серёжу навсегда упекут в психушку, где никому не будет до него дела, и он окончательно провалится в свои страхи. А его, Олега, найдут способ убрать «досудебно»…       - Олег…       Волков замер. Он только сейчас осознал, что не запер дверь в комнату Разумовского. Быстро обернувшись на стуле, он увидел Серёжу в тусклом свете полумрака. Такого бледного, такого худого. Призрак. Просто призрак того человека, с которым они когда-то так дружили. Которого он так любил.       - Серёж… ты чего встал? Тебе надо лежать.       - Олег… со мной что-то… не то.       Бледная тень сделала несколько неуверенных шагов по направлению к Волкову, а тот решил лишний раз не шевелиться, когда разглядел, что в руках у Серёжи был блокнот.       - Я… я не понимаю. Где мы?       - Мы в Кёльне, это дом одного моего хорошего знакомого. Мы в безопасности.       - А когда ты… Я помню тюрьму. Олег.       В груди заболело, но не от пуль. На глазах Серёжи навернулись слёзы, он уронил блокнот и взялся за голову. Не ухватился – а именно взялся. Как-то… осознанно. Олег вздохнул и поднялся. Осторожно положил ладони на покатые плечи.       - Я привёз тебя сюда недавно. Ты всю дорогу проспал. Сейчас у тебя случилась паническая атака. Давай вернёмся в твою комнату?       - Я болен. Я больше отсюда не выйду? Та комната ужасна. Олег, пожалуйста, отпусти меня, я всё понял, я ведь уже вытерпел наказание… я отсидел в тюрьме, я отсидел в камере там, куда ты меня… привёз…       Брови Олега дрогнули, дёрнулись к переносице.       - Серый… я ведь не со зла тебя там держу. Клянусь тебе, я хочу, чтобы с тобой всё было в порядке. Если с тобой ещё что-то случится – этого уже я не переживу. Пока… да, пока ты немного болеешь, и я просто стараюсь сделать всё, чтобы ты не причинил себе вред.       - Или тебе?       К нему вскинули взгляд голубых, заплаканных глаз.       - Олег. Ты должен всё это оставить. И вернуть меня им. Им… кто бы это ни был. Я не здоров. Мне плохо. Ты этого не заслужил. Ты ведь уже умер. Отпусти меня. Или убей. Так будет правильней.       Лишь на последних фразах Олег понял, что Серёжа снова неадекватен. Что же… опять? Серёжа снова не видел в Олеге живого человека, как самые первые дни. И впервые попросил его не просто бросить – а убить.       Олег ждал, что такие слова прозвучат, и думал, что готов к ним. Но разве к такому можно было подготовиться?       - Нет, Серёжа. Мы справимся. Понимаешь? Иначе не может быть. Просто надо... немного потерпеть.       Он чуть отстранил от себя Разумовского, обхватив его лицо своими ладонями.       - Если ты не можешь больше жить... ради себя, то можешь сделать это ради меня? Я редко что-то прошу, Серёж. Но дай себе ещё один шанс. Пожалуйста. Ради меня.       Он знал, что никогда не поддастся на эту провокацию. Да, его уверенность в своих силах таяла с каждым таким кризисом, но он просто начинал искать ресурсы в других местах.       - …идём. Тебе нужно…       - УЙДИ!       Самым страшным во всей этой ситуации было то, что Серёжа менялся мгновенно. И перемену эту невозможно было уловить. Казалось, иногда, на мгновения, он становился адекватным, говорил правильные вещи. Иногда по целому дню вёл себя «хорошо». А потом происходило это. Малейшее неловкое движение – и вменяемость улетучивалась.       Серёжа метнулся к столу, за которым работал Олег, и схватил сломанный карандаш. Волков ничего не успел сделать – когда отдёргивал Разумовского, тот уже успел полоснуть себя по коже вдоль вены на руке. Но хвала небесам – карандаш был сломан, иначе острый кончик обязательно бы вспорол кожу и ушёл куда глубже.       Однако из-за резкости движения кровь всё равно полилась. Увидев её, Серёжа, кажется, понял, что натворил. Несколько капель опустилось на пол. Потом потекли струйкой по белой коже.       Серёжа упал на колени, вжав ладони в виски и начав дрожать. Олег не знал, что делать. Максимальные дозировки всего, что можно, он уже вколол. Сердце рвалось из груди с таким остервенением, будто вырванная грудная клетка Волкова могла бы вернуть Серёже ментальное здоровье.       Да. Он не знал, что делать.       Олег упал на колени и просто прижал к себе Серёжу изо всех сил, не боясь сделать больно или навредить. Потому что больнее уже было некуда. Потому что уже – невыносимо, чудовищно больно.       - Дай… таблеток. Чтоб я тебя не ранил. Двойную дозу.       Нужно было сдержаться и не пустить эту эмоцию. «Так я уже... уже дал двойную, Серёж. Что мне ещё сделать, чтобы тебе стало легче?»       Олег зажмурился, чувствуя, к своему ужасу, как к глазам подступила резь. Он даже не могу объяснить, почему именно сейчас его так вышибло. Возможно, это был накопительный эффект. Или наоборот - несколько дней всё было ровно, и Олегу уже начало казаться, что ситуация выправляется - как тут в течение суток происходил кризис за кризисом...       "Не смей"       Волков ничего не ответил. Лишь положил ладонь на рыжий затылок.       Постепенно Серёжа перестал метаться в руках Олега и снова обмяк. Но он был в сознании. Вздрагивал от каждого шороха в доме. Трясся, как лист на ветру.       Олег помнил. Первые их месяцы в интернате – первая гроза. Их наказали и отправили на чердак – да так и забыли там на ночь. Олег крепко-крепко обнимал своего маленького рыжего друга, который плакал от страха у него на груди. Хотя ему самому было страшно. Но так, успокаивая Серёжу – он боролся и с собственными страхами… Нужно было просто дождаться утра.       Может быть, так и теперь? Просто… дождаться утра?       - Серёжа. Серёженька… Чщ-щ. Я клянусь тебе. Это всё пройдёт. Завтра обещают солнце. Мы посидим на балконе. Хорошо? Я… приготовлю что-нибудь вкусное – Ганс привёз продукты вчера. А ещё я дам тебе новые карандаши. И ты снова будешь рисовать. И я снова буду рассматривать твои рисунки.       Голос Олега в первый год после неудачной интубации был значительно более хриплым и тихим. Его шёпот звучал… странно. Но он убаюкивал. А то, с какими интонациями он говорил, возвращало их обоих к той дождливой ночи на чердаке.       - …мне страшно, Олег. Мне так с-страшно…       «Мне тоже»       - Я тебя защищу.       - Что со мной происходит?       - Я обязательно узнаю. Всё, Серый… всё, ч-ч-ч… всё будет хорошо. Давай руку перевяжу, чтоб не болело?       - Д-давай…       Олег не сразу нашёл в себе силы отстраниться от Разумовского, поднял его вслед за собой. Кровь уже запачкала пол, благо – в этой комнате деревянный. От ковра бы она уже не отмылась… Волков отвёл Серёжу на кухню, быстро окинул её взглядом на наличие острых предметов – и усадил Серёжу на стул, так и придерживая его за плечи.       Когда он обернулся к Разумовскому, с аптечкой в руках, то на несколько мгновений замер. Можно было бы привыкнуть, но… Серёжа размазал кровь по руке, окунул в неё пальцы и теперь прижимал их к губам. Взгляд при этом у него был совершенно отсутствующий. Примерно так же Разумовский писал своей кровью на стенах итальянской тюрьмы. Поэтому к нему и не рисковали никого подсаживать. К этому рыжему русскому Дьяволу…       Да можно ли было его спасти?       «Мой. Не отдам»       Кому, болезни? Смерти? Безумию? Олег готов был побороться с чем угодно, хоть с самим Кутхом – за своего друга.       Он ненавязчиво отнял пальцы Серёжи от его губ, чуть улыбнувшись, когда к нему на этот жест вскинули потерянный взгляд. Потом смыл кровь, обработал рану, замотал руку Серёжи. И сел на корточки перед сидевшим на стуле Разумовским. Чем дольше он на него смотрел, тем больше ему казалось, что этот зрительный контакт возвращает искорку реальности в любимые голубые глаза.       Олег взял Серёжу за руки.       - Голодный?       Отрицательное мотание головой.       - Тогда давай спать. Так будет легче дождаться утра.       - Олег. Прошу тебя, не уходи. Я боюсь там спать. Пожалуйста… м-можно поспать в другом месте?       - …можно.       - У тебя?       - Можно.       Через несколько минут Серёжа лежал на диване, на котором обычно спал Волков. Укрытый одеялом, он лежал и смотрел на Олега, стараясь даже не моргать.       - Ну чего?       - Спать боюсь.       Олег вздохнул, улыбнулся и положил ладонь на рыжую макушку.       - Я постерегу. Никто не придёт. Помнишь? На утро я обещал балкон и карандаши. Хорошая мотивация?       - Угу…       - Вот и спи, Серый. Спи…       Голубые глаза закрылись – будто под тяжестью и теплом ладони Олега. Тот ещё долго сидел и всматривался в черты бледного лица.       Хотелось выть. Вырваться из дома, выбить окно, броситься прочь – и выть, выть, выть…       Вспомнив, что Серёжа выронил блокнот, Олег огляделся, нашёл его взглядом, тихонько встал с края дивана и поднял его. Потом вернулся к дивану, сел в кресло рядом. Открыл блокнот.       Тёмные фигуры, которые все были исписаны одной фразой «мне страшно» кривым, дёрганным почерком. Старые рисунки. Серёжа сейчас только такое и рисовал.       Олегу тоже было страшно. Что он снова забудет запереть дверь, что уснёт, а его сон теперь не был по-военному чутким. Что Серёжа, в очередном приступе, сожмёт пальцы на его шее – и это убьёт их обоих. Олега – быстро, Серёжу – медленнее и мучительнее.       Впрочем… этого ли он боялся? Нет же. Не смерти от руки Серёжи. Умирал уже. Нет, он понимал, что у Разумовского во всём мире есть только он один. И что только Волков может о нём позаботиться.       Перевернув несколько страниц, Олег замер.       Последним рисунком был портрет. Всего из нескольких неуверенных линий, но невозможно было не догадаться, что это он, Волков. То есть… Серёжа приходил в себя. Он ловил эту волну адекватности. Он сопротивлялся болезни. Сражался – не только ради себя.       Ему просто нужно было помочь.       Помочь. Кто мог им помочь? Помощь нужна была профессиональная.       Взглянув на Серёжу, который спокойно спал, Олег тихо поднялся, шагнул к столу, открыл ноутбук.       К рассвету у него уже была сводка на Рубинштейна. Вот только оказалось, что он не «поможет» им. Оказалось совсем другое. Оказалось… это его вина.       Шторы не были задёрнуты. Солнце начинало подбираться к дивану, на котором спал Серёжа.       Он выведет его на балкон. Ведь обещал. Даст карандаши, которые принёс по его просьбе Ганс. Акварельные, дорогие. Пока Серёжа будет на дневном «тихом часе» - он что-нибудь приготовит.       …а потом попросит Ганса остаться с Серёжей ненадолго.       Потому что чудовище, сделавшее это с его родным человеком, должно быть наказано.