Восходит луна

Руневский — страшный человек. Так мог сказать только кто-нибудь из революционеров – не тот, кто знал его лично. Да и сами революционеры вряд ли употребили бы такое слово. Человек. Уж человеком Александр Руневский не был. Таких, как он, сумевшие выжить называли монстрами, чудовищами, нехристями – и это при том, что атеизм среди анархистов "был в моде". Будучи более конкретными, их называли вампирами. Как бы то ни было, "вампиры" своим званием в большинстве своём гордились. Это ведь означало принадлежность к высшему обществу, приближенность к знати, а часто и вхожесть в царское окружение. А революционеры таких, как Руневский, боялись. Боялись и ненавидели. Один вампир мог расправиться с отрядом вооружённых, но неподготовленных анархистов в считанные минуты. Граф Александр Константинович занимался как раз истреблением личностей, представляющих опасность для страны. Рвать наивных, несостоявшихся революционеров на части было порою до смешного просто. Особенно, когда они, погрузившись в междоусобные распри, готовы были перестрелять друг друга сами. Даже те, кто, пока он отвлекался на обгладывание очередного трупа, успевали всадить в чудовище несколько пуль, обычно заканчивали криком ужаса и бессилия. Руневский мог устрашать не только людей. Пускай в светском обществе он был сдержан, при необходимости мог отстоять свои интересы и напугать даже вампира. Характерную черту их вида – острые зубы, Руневский практически не показывал, но, когда ему случалось продемонстрировать клыки, присутствующие "сородичи", как правило, отшатывались или опасливо косились в сторону выхода. Граф Александр Константинович на самом деле был достаточно вспыльчив, когда дело доходило до вещей, о которых он особо беспокоился. Точнее, до людей. Кто бы что ни говорил, чудовищем Руневский не был. Чудовища не умеют любить. А он любил. У Александра были друзья, близкие – его маленькая и слегка чудна́я семья. У него был Князь Владимир Михайлович Свечников – фигура, давшая ему вторую жизнь, заменившая ему отца и ставшая вернейшим другом, пожалуй, единственная личность, к мнению которой он прислушивался абсолютно всегда. Только ему Руневский позволял себя всячески поучать и отчитывать. Только Свечников мог с отцовской ласковостью назвать его "Сашенькой". И плевать, что "Сашеньке" уже перевалило за сотню. Саша – никогда не Александр – всё ещё был для него мальчишкой, за которым требовался глаз да глаз. За много лет Руневский, конечно, повзрослел, стал серьёзнее и куда спокойней, но временами всё равно был склонен к принятию не самых обдуманных решений. Таких, как самовольное обращение. Князь Свечников изначально был против того, чтобы оставить новообращённую – он слишком переживал за Сашу – за такое в их обществе, как правило, казнили. Но почти сразу после личного знакомства с этой девушкой Владимир Михайлович передумал. Было в ней что-то… Эдакое. А Руневский сам не заметил, как медленно, но верно влюбился. Алина постепенно стала для него всем миром, самым дорогим, тем, что так страшно потерять. Дерзкая, умная и бойкая девушка, объявившая себя анархистской, а потом решившая взять борьбу с несправедливостью в свои руки его действительно поразила. Алина была смелой, решительной… А ещё ужасно красивой. Такой, какую хотелось носить на руках хоть всю следующую вечность, защищать до последней капли крови, лишь бы никто не повредил этот прекрасный, нежный цветок. Александр не хотел ею управлять, он понимал, что Алина никогда не станет никому подконтрольной, что она не согласится быть вечной "барышней в беде". Алина Сергеевна готова была сама себя защищать, но это едва ли притупляло желание окружить её заботой, растущее с каждым днём. Руневскому нравилось опускаться на одно колено, чтоб поцеловать её ладонь, нравилось подхватывать её на руки, чтобы со смехом закружить по комнате, нравилось просто быть рядом и убеждаться, что ему отвечали взаимностью. — Она сказала: да! Свечников смотрит на улыбающегося во все клыки Александра и почти теряется. Тот выглядел так, словно вот-вот подхватит его за руку и потянет плясать. — Саша, тебе сто одиннадцать лет, веди себя подобающе, — удивлённо усмехается Владимир Михайлович, тут же оттаивая и ответно улыбаясь при виде радостно кружащего по комнате Руневского. Тот застывает, будто только что осознал, как именно выглядит. Как мальчишка. — Я, наверное, никогда не был так счастлив, — произносит Александр уже более сдержанно и тихо, улыбаясь теперь почти смущённо. — Я понял, — вздыхает Свечников, пряча ухмылку, — И я очень за тебя рад, правда, — он подходит ближе и осторожно перехватывает руку своего воспитанника, — Но, пожалуйста, будь осторожнее. Время сейчас неспокойное, сам понимаешь. Они смотрят друг на друга молчаливо и серьёзно. До тех пор, пока Свечников не сдаётся и не набрасывается на него с объятиями. Чужая радость, как оказалось, была заразительна. — Подумать только, мой Саша женится! — смеётся он. — Я уж не думал, что доживу! Руневский усмехается и щурится слегка насмешливо. — Князь Свечников, вам сто девяносто два года, ведите себя подобающе, — ответно посмеивается он, даже не пытаясь увернуться. Они с Алиной обязательно поженятся.

***

Руневский любил её больше всего на свете. Ради того чтобы встретить Алину ему не жалко было прожить не одно, а даже два, или вовсе сколько угодно столетий. Это того стоило. Ради неё стоило прожить десятки, а то и сотни жизней, лишь бы в итоге ждала эта сладострастная встреча. Александр ужасно боится её потерять. Настолько, что видит это в кошмарах. Среди хаоса, крови и взрывов, грохота обрушающихся зданий, дыма пожаров виднеется фигура того самого человека, что может у него всё отнять. Что уже чуть не отнял. Каразин всегда улыбается. Это на самом деле нельзя назвать улыбкой – это злобная усмешка, звериный оскал, смех безумца, пустой одичавший взгляд человека, который готов пойти на всё, который упивается кровопролитием. Руневский хочет собственноручно его убить, хочет отгрызть ему голову, но в своих снах он всегда бессилен. Он всегда чувствует страх. Он не боится за собственную жизнь, не боится серебряных пуль и лезвий, святой воды. Александр боится лишь за Алину. Он не сможет больше жить без неё. Сколько бы Руневский не оглядывался, он нигде не мог её увидеть, не мог найти. Вокруг царили лишь пламя и смерть, страх, поразивший кричащих людей вокруг. Он и сам пытается кричать, но не выходит ни звука. Александр захлёбывается дымом, впервые в своей бессмертной жизни действительно задыхаясь. — Саша! Руневский вертит головой дезориентированно, нервно сминает подушку, кажется, дышит сбивчиво. До него не сразу доходит, что он находится в собственной спальне. Александр выдыхает хрипло и, не говоря ни слова, подаётся вперёд, судорожно обнимая Алину, вжимаясь носом в вьющиеся тёмные волосы. — Саша, всё в порядке? — та обнимает в ответ и изгибает брови сочувствующе. — Ты ворочался во сне, я решила, тебе снится кошмар. — Не волнуйся, уже не снится, — тихо отзывается Руневский, прикрывая глаза. Тонкие женские пальцы прошлись вдоль его лица, перетекая выше, зарываясь мягко в волосы и начиная успокаивающе их перебирать. Александр тяжело вздыхает и улыбается устало. — Всё хорошо, Саша, — Алина улыбается в ответ – мягко, ненавязчиво. В каждом её плавном движении сквозит нежность. — Что бы тебе ни приснилось, это всего лишь глупый сон, — Алина Сергеевна щурится игриво, шаловливо почти, — Лучше напомни себе, что скоро ты женишься на самой прекрасной девушке этого города. — А главное – скромной, — посмеивается тихо Руневский, наклоняя голову, чтобы уткнуться носом куда-то ей в плечо. У "самой прекрасной девушки" снова получилось его рассмешить. Александр, на самом деле, пускай Алина и шутила, готов был согласиться. Она, по его мнению, действительно была самой прекрасной, но не во всём городе, а явно во всей стране, если не во всём мире. — Я люблю тебя, — произносит Руневский трепетно, вкладывая в эти слова все испытываемые сейчас нежность и преданность. Он чуть отстраняется, чтобы заглянуть в красивые, бесконечно любимые, живые глаза, в которых плясали такие завораживающие искорки. Через пару секунд Александр окончательно укладывается, устраиваясь рядом, лицом к Алине. Он неспешно вытягивает руку и поглаживает её щёку ласково, уже куда спокойнее, кажется, начиная проваливаться в дрёму. — Иногда я думаю, что не заслуживаю тебя, — тянет тихо Руневский, усмехаясь с оттенком едва уловимой горечи. Его пальцы осторожно заправляют локон тёмных волос за чужое ухо, когда в голосе сквозит сонное восхищение. Алина ловит его взгляд, из глубин которого светится беспрерывное "люблю" и улыбается почти смущённо, но вместе с тем тепло. — Какие глупости, — фыркает она беззлобно, не пряча улыбку. Александр еле заметно вздрагивает, когда нежная ладонь поглаживает его по плечу, после опускаясь куда-то в район талии, обнимая крепче. — Я тоже люблю тебя, Саш, — Алина подаётся вперёд, чтобы прикоснуться губами к его щеке, — И всегда буду.

***

Самой Алине, или как теперь к ней преимущественно обращались окружающие – Алине Сергеевне, ужасно нравилась периодическая неловкость Руневского. Тот мог галантно приглашать её потанцевать, но уже какое-то время спустя теряться, долго завороженно вглядываясь в её лицо, смущаясь на ответные комплименты и запоздало отвечая на подколы. Но во всём остальном он, пожалуй, стал даже решительнее. Алина не могла похвастаться хорошей родословной, благородным происхождением или тем, что она родилась вампиром. Руневский, каждый раз когда слышал, как о ней вновь сплетничают и говорят гадости за спиной своей будущей жены, скалил клыки, первым бросаясь на её защиту. Его пыл в этом не мог охладить даже Свечников, который всё чаще начал замечать, что Саша реагирует на каждую колкость окружающих довольно остро. Александру на деле было плевать на собственную репутацию, ему было плевать, что подумает сборище чванливых аристократов вокруг, но он не мог позволить принижать Алину. Он жил ради того, чтобы быть с ней, он сражался ради этого же. И ради благополучия своей семьи, как будущей, так и уже существующей. Руневский не отказывает себе в радости делать Алине подарки: начиная от платьев и заканчивая чем-то менее вычурным, например, цветами. Больше всему ему конечно же нравится видеть её улыбку, слышать смех и, может, самую капельку – слушать смущённые благодарности. Александр не хотел слишком этим увлекаться, но его привязанность крепла с каждым днём, а способов для её выражения словно было недостаточно. Взаимность ощущалась глотком свежего воздуха, а может, скорее, первым глотком крови после долгой жажды. Хотелось больше, хотелось ещё. И, как совладать с этими чувствами, было пока непонятно. Руневский давно не играл на фортепиано. Но ради Алины освежил этот, казавшийся раньше не особо полезным, навык. Получалось, наверное, не лучшим образом, но ей нравилось – она даже просила его научить её играть, и уже за это Саша готов был признать всё время, потраченное когда-то на своё обучение, не проведённым впустую. Чего только стоило стоять рядом, направляя нежные, аккуратные, но слегка неуклюжие по неопытности руки, и испытывать гордость, за каждую удавшуюся его "ученице" вещь. Алина много вещей схватывала на лету. И правила этикета, и движения в танцах, и прочитанное в книгах, и порядки Священной дружины. Она быстро училась новому и, кажется, совсем не уставала, лишь требовала больше знаний. Свечников только и успевал, что с улыбкой качать головой и дивиться прогрессу уверенной в себе девушки. По его словам, ещё немного, и Алина станет прирождённой графиней Руневской, того и гляди, заменит главу семьи. Руневский смеялся, но на деле не был против. Он уже привык, что Алина хотела трудиться на равных с ним, к тому, что она готова была работать, защищать людей. И не просто хотела и была готова, а непосредственно осуществляла свои желания. Радости у них также оставались общими. Целовать друг друга в конце тяжёлого дня, или вовсе в любое время, наслаждаться спокойной близостью, устраивать друг другу сюрпризы, иметь возможность поддерживать, любить. Самое главное любить. Что бы кто ни говорил, Руневский не был зверем. Для своих близких он был добр, заботлив и мягок, ради них он готов был и жизнь отдать. Именно им было дано видеть настоящую сторону графа Александра Константиновича. Для них он улыбался, их он стремился защищать и радовать, они поддерживали в нём волю к жизни. И именно они видели в нём человека. Руневский не был чудовищем. Он любил.