кофе и апельсиновый сок

У Фёдора всегда были холодные руки, настолько холодные, что казались руками мертвеца, только умершего от остановки сердца, бедно похороненного на краю кладбища в деревянном полусгнившем от грязноты и воды. Иногда, кажется, руки даже отлтвали какой-то голубизной, будто луна, светившая в окна старого храма с цветными витражами, разрушенного за десяток лет, потому как стал не нужен, что, впрочем, обыденно для людей. У Николая же иначе, руки всегда были теплые, они были огнём, обжигающим огнем, и солнце казалось невероятно холодным, если бы коснулось его рук. Наверное, его руки могли бы обжечь и растопить ледяные, будто прозрачный лед в феврале, на нем катаются люди, надевая странную обувь,руки его Федора, если бы не глупые пестрые перчатки, рябина во дворе во время мороза, наверное так и было бы. Федор обожал кофе, чёрный, без капли молока и ложки сахара, такой же черный, как и его волосы, смоляные ниточки, тонкие и жидкие, прямые и ничуть не волнистые, часто грязные, но для Николая это было неважно, главное, что волосы были для него родными. Он любил в них закрываться, поглащая запах пота и горького и ненавистного ему кофе Федора, который он ненавидел за круги под глазами и бессонные ночи, ведь только из-за кофе Фёдор, его Фёдор, только его и ничей больше, его бедный ребёнок, плененный чернотой мира, его почти черные и размером не меньше его же красных глазах, будто кровь или что-то такое же непонятное, мерзкое и приятное одновременно, не спит ночами, что-то читает, думает, так считал Николай. Николай любил апельсиновый сок, цвета рассветного солнца, сиявшего в окне, приветсвуя и пробуждая каждого человека, всех до единого своим теплом и светом, но Фёдор терпеть не мог этот жизнерадостный сок. Николай обожал, когда в комнате благодаря музыке, громкой и живой, предпочтительно року, с его невероятно шумными и живыми звуками, барабанами, громкими голосами, поющими что-то на неизвестном, и быть может, даже выдуманном языке, начиналось землетрясение, он любил этот невероятный шум и это, похоже, приносило ему небывалое удовольствие. Но Фёдор, пугливый котёнок, боялся даже скрипа двери, кровати или собственной сильно сутулой спины, у него шли муражки страха, дрожали его холодные, как, у нечаяного утопленника в святки, руки, хотя, впрочем, все его анемичное, худое, бледное до ужаса тело, начинало дрожать, а сам он нервно дышал. Но, к удивлению, несмотря на свою, впрочем, гиганстскую фонофобию, на свой страх услышать хоть один звук громче шепота, свою страх всего, чего можно, неконтролируюмую дрожь в теле от единого звука, он не был против музыки и шума Гоголя. А Гоголь, хоть и не переносил гадкого кофе Фёдора и, бывало, часто его выливал, чуть тот приготовил, был счастлив видеть своего возлюбленного счастливым, хоть и таким мерзким образом и, скрипя зубы, соглашался, когда тот покупал очередную банку растворимого кофе, живой смерти, которой хватало всего на неделю. Да, они ненавидели много вещей, которые, к их сожалению, устраивали их любимых, но никогда не выражали открытой злобы по отношению к этим, казалось бы, что убийственных для обоих, но это не мешало никому из них обожать друг друга, любить всем травмированым другими людьми сердце. А Фёдор все же любил, кроме того, чтобы бепрестанно пить свой отвратительный капучино, такой же мерзкий, как слизь, ещё и Николая,, своего маленького Колю, удивлённого, тревожного, счастливого с ним Колю, только его маленькое сокровище. А Николай, любивший до безумности свой ярко оражнженый сок, находил ещё в своём сердце, лживом и бесчестном, места для своего прекрасного Феди, своего солнышка в хмурый день, своего маленького чуда. И оба, пожалуй, любили безумно могли ещё целую вечность...... Они могли целоваться часами. Нет, даже днями. Это были то страстные, пылающие своей жизнью и счастьем, развратные, пошлые, причмокивающие поцелуи, иногда доходящие до крови своей пылкостью и любовью к жизни, они и были самой жизнью, этим манящие, красочные, прекрасные действия, от которых хотелось трепетать, делать большего и жадно облизывать губы и, иногда, кровь, яркую алую жидкость, на вкус как гниющую, попадала в эти лёгкие моменты. Николай обожал кусать, но, разумеется, слегка тонкие обветренные еле видные губы и, на удивление, очень горячий, влажный и приятный язык, это так приятно, у Фёдора такой замечательный язык, такой невероятный...а у Николая пухлые губы, супротив Федорочвских, и очень яркие и алые, мягкие, тёплые, влажноватые, и их видно и, наверное, настолько прекрасные, что хотелось их целовать, кусать, безбожно, хоть они оба, безусловно, были религиозным и даже глубоко религиозными, в такие моменты они становились самыми развратными грешниками, самыми отвратительными людьми, но им было это приятно, эта мерзкая для других людей сладость и ощущения, невероятные для многих, для них были обыденностью и, кажется, даже привычкой. Что касается их любимых поцелуев, то, конечно, они обожали тот, что разрешал был сплетаться языками, горячим языком Фёдора и чуть тёплым, бархатистым, очень мокрым, незабываемым и, кажется, приятным Николая. Но они очень любили и лёгкие касания губ и иногда даже щёк, своими худыми и бледными щёками Фёдор иногда касался румяных и мягких щёк Николая. Иногда, впрочем, вместо щеки одного из них, тихо влюблённых в другого, были губы, вкусные и лакомые. Это невероятно приятно, когда касание, тёплое и невинное касание было всплеском их общих чувств и, может, в эти, порой, случайные нежные касания они выкладывали больше любви, чем в страстные и пошлые поцелуи. А еще эти юные дети любви любили объятья. Очень. Любили и умереть были готовы за каждый глоток этого жизненно важного воздуха с названием любовь. Это кажется мерзким людям в метро, пугливо озирающихся на двух странных парней, обнимающихся на вижу у всех и, наверное, их любовь волновала кого угодно, а не их, они были словно в царстве морфея, сонно танцуя вальсы жизни и поя серенады любви, это кажется мерзким и кассира, которые, с глупостью смотря на то, как два счастливых существа одного пола что-то покупали, ели и пили, а, главное, улыбались. Точнее, улыбался только Николай, а его возлюбленный просто не умел этого делать и его улыбка часто походила на глупый, похотливый, жадный оскал. Поэтому, когда его Николай улыбался, он смотрел на людей с самым рассеяным видом, может, и не случайно, хотя, вероятнее всего, этот маленький и невзрачный человек хотел быть таким же, как и Николай. Они были так юны, прекрасны и очаровательны, так одиноки и свободны, им было дозволено все и, признаться, люди просто завидовали им и мечтали о таком же счатье, о, плененные этой милой картинкой, они были глупы настолько, что не подозревали, каково на самом деле двум миловидным и с личиками словно у кукол, амурам, существовать в мире, где подобным им ненавидят и за каждый милый и прелестный жест, каждое касание ледяных, как поверхность Плутона, пальцев. Им было до отвратности больно, противно, страшно жить в таком мире, где то, что не является для всех догмой мироздания, презираемо и ненавидимо, но они жили, они старались жить, пытались из-за всех сил, они улыбались себе, улыбались другим, старались быть счастливыми, даже когда их окружало несчастье. Они были так прекрасные, добры, чисты сердцем, мыслями и даже помыслами, что, видимо, недостойны просто быть счастливыми, как это мерзко, когда подобные существа, невинные, должны страдать из-за других. Как глупо и ужасно. Но так живут не только они.