i just learned the f word

Иди нахуй, и твоя мамаша туда же

Салли сидела за столом, раз за разом прокручивая слова в голове, как сломавшаяся кассета, что всегда останавливается на одном и том же месте и начинает сначала. Часы тикали в ритм мыслей, а пальцы барабанили друг об друга. Скоро наступит двенадцать утра. Скоро Тереза вернётся с воскресной службы. Только привычных, тёплых объятий не будет; шершавые, но одновременно и ласковых ладони, что всегда осторожно проводят по макушке, уйдут, будут сцеплены вместе, а приятные перешёптывания сменяться отчуждёнными.

Она назвала меня шлюхой, когда я была совсем молода

Может быть, Лари была права с самого начала. Может быть, эти отношения были обречены. Ещё с момента, когда Тери призналась, ещё с момента, когда Сал ответила «да». С момента, когда они только переехали. Как «подруги» и «сожительницы». Разные комнаты, разные кровати. Только, чтобы её дорогая матушка, что приходит сюда практически каждый божий день, ни о чём не догадалась. Как будто это когда-нибудь помогало. Как будто девушка не слышала их тихие перепалки в гостиной. Стены слишком тонкие, а злое «шлюха лесбиянка» слишком громкое.

Нахуй тебя и нахуй его Нахуй её и нахуй их Нахуй это и нахуй то

С каждым годом становилось лишь хуже, хотя вначале казалось наоборот. Вот они только окончили школу, вот они впервые поцеловались на выпускном. А вот они снова ссорятся друг с другом. Тереза близка к плачу, в последнее время она всегда была такой. Её полукрик скрипучий, это всегда так, когда она злится, как будто вилкой провели по стеклу, и просил оставить в покое. У неё всё в порядке и всё хорошо. Лицо снова перекошено, как, когда им было по семнадцать. У Сал голос спокойный и отстранённый, она пытается уговорить, что всё не нормально, и им нужно поговорить. Что пускай синяки и исчезли, а раны затянулись, но встречи каждый день и звонки ежечасно не дают спать им обеим. Может быть, им стоит уехать, где Она не сможет их достать. Или подать заявление в полицию. Так было каждый вечер. Нервы на пределе, а их соседи должно быть уже устали слышать одно и то же. Одинаковые темы, одинаковые слова. И Сал тоже устала, от того же. И от тихих криков из соседней комнаты.

Иди нахуй за всё, что ты сделала

Резко по лицу распространилась боль, а маска впилась в кожу сильнее обычного. Она застыла, когда поняла, что случилось. Тереза стояла с раскрытым ртом. Тёмная рука, что до сих пор была сжата в кулак дрожала — Тер- — Салли не успела договорить: девушка уже упала на колени, прижимаясь головой к животу голубоволосой. Её грубые руки быстро притянули ближе к себе, а из глаз хлынули, сдерживаемые слёзы вместе с приглушёнными рыданиями. — Прости прости, я не хотела! — Её плечи ужасно тряслись, а фигура сгорбилась, будто пытаясь спрятаться. Она ничего не ответила. Лишь начала гладить по волосам. Золотые локоны на её пальцах смотрелись до сих пор так же красиво.

И более того, иди нахуй за то, что нет

Они спали вместе в ту ночь. Тереза вцепилась, не хотела отпускать; её ногти оставляли на бледной коже красные полосы. Сама она свернулась клубочком, будто зная, что это всё. Дальше только конец. Сал чувствовала, что оцепенела, сильнее, чем от действия антидепрессантов. Будто внутри что-то умерло. Девушка всегда говорила Лари, что если что-то подобное случится, она сразу же соберёт вещи и уйдёт. А вот она до сих пор здесь. В кровати с Тери, не в силах даже встать или сказать ей отвалить. Хотя в отличии таблеток, что просто заглушали всё, сейчас чувство ущербности не уходило. Лучше бы Тереза разбила ей лицо об косяк. Тогда бы не пришлось лежать в кровати вместе.

Это последний раз, когда я буду сидеть здесь и принимать безразличие

Сал дрожаще выдохнула, но через маску всё равно не было слышно хоть что-нибудь. Кровь в висках пульсировала, ухудшая и без того раздражающую головную боль. Скованность никуда не ушла, всё равно разъедая изнутри. В двери медленно поворачивается ключ. За ними тихие шаги. Тереза в проходе, голова опущена вниз, она теребит рукава рубашки. Салли сжала губы в тонкую линию. Никто не произнёс ни слова. Наконец стоявшая у двери подняла взгляд. В нём ничего не читалось, ни вины, ни жалости. Ничего. Она смирилась. Пальцы с облупленным чёрным лаком прижались чуть сильнее, вонзая ногти в кожу. Всё, это конец. Правда сейчас это звучит больше как то, что она старается убедить саму себя в этом, чем как факт. — Можешь сесть. Кивок. Тяжёлую тишину после прервал только скрип ножек стула об пол. Они сидели напротив друг друга, но никто не смотрел в глаза.

И я знаю, что если ты вернёшься обратно

— Мне… Жаль. Я знаю, что поступила неправильно — Нет обещаний об изменениях, нет ярких слов и эмоциональных вспышек. Тон ровный, и если, лишь краем глаза, скользнуть по загорелому лицу, то можно увидеть припухлости и тёмные пятна на верхней части щеки. Как будто от слёз. Сал сгорбилась. Лучше смотреть только на потёртое дерево стола. — Ты обещала. Послышалось лёгкое гудение как подтверждение. Даже не устный ответ. — Я до сих пор хочу помочь тебе, но не знаю как. — Ты не понимаешь — Наконец-то появилась хоть какая-то интонация, пускай это и защитное шипение. — Конечно не понимаю, ты же мне ничего не говоришь — Она вздохнула, пытаясь заткнуть накатившее раздражение. Даже сейчас заботилась о реакции Терезы на крик.

То мне будет сложно закрыть дверь

— Так не может больше продолжаться — С трудом, но выдавила она из себя слова — Я серьёзно хочу помочь тебе, но не в таком виде, в котором это происходит сейчас. Выдох. Руки трясутся как сумасшедшие, и, кажется, из-за ногтей потекла кровь. — Нам нужно расстаться.

Но ты заслужила это

.