3204

В правой руке Чонгук крепко сжимал ручку чемодана, до побелевших костяшек пальцев, а левой прямо-таки бережно держал сухую салфетку, сложенную в несколько раз. Не всегда в этом была нужда, но он тянулся этой салфеткой к ЮрИ и вытирал сладкие и липкие следы мороженого с детских пухлых щёчек или губ. В такие моменты ЮрИ немного поворачивала голову в ту сторону, где сидел папа, и, не отрывая взгляда от пломбира в вафельном стаканчике, терпеливо ждала, пока он закончит. Чонгук норовил прикоснуться к ней всё утро, весь день и вечер. Он отчаянно желал, чтобы у него было больше рук, и он мог как-нибудь одновременно везти чемодан, нести промокший зонт с рисунками лиса, держать ЮрИ за руку, а ещё прижимать к себе Сувон. Он разрывался между всем этим, а в итоге вынужден был довольствоваться редкими прикосновениями и оберегать чемодан, в который наспех были брошены кое-какие детские вещи, сухие завтраки, что удалось отыскать, — лишь потому, что Чонгук работал на таможне, – и рабочий ноутбук Сувон. Никто из них ещё не знал, но в боковой карман, в котором лежали скрученные носки и капли от насморка, ЮрИ вложила фото в рамке с ракушками. С Чеджу. Прошлогоднее. Где она, мама и папа были в шортах и рубашках, стояли по щиколотки в воде и звонко смеялись. Это фото Чонгук распечатал, чтобы «оно всегда было на видном месте». Жаль к нему не прилагалась озвучка, а им всем сейчас было не до смеха, чтобы создать её в это самое мгновение. ЮрИ не понимала, почему должна ехать. Но ещё больше она не понимала, почему должна ехать только с мамой, без папы. А Чонгук избегал ответа на этот вопрос, сразу начиная тереть салфеткой по раскрасневшимся от тепла вокзала щекам ЮрИ. У Чонгука была работа, которую он не мог бросить, а ещё была семья, которую он бросать не хотел, но гораздо сильнее он не хотел, чтобы они оставались здесь. Если бы с ними что-то случилось... Если бы ему приходилось дёргаться из-за их безопасности каждую минуту… Он бы с ума сошёл, а на рабочем месте толку от него было бы мало. Так что пускай лучше едут. Сувон ледяной дрожащей рукой накрыла пальцы Чонгука на чемоданной ручке, заставив его на секундочку оторваться от дочери и вещей, а вместо этого развернуть ладонь и крепко сжать пальцы жены. Прежде он ни за что не вспомнил бы, как часто держит Сувон за руку, как часто вот так молча смотрит ей в глаза, без каких-либо слов прекрасно зная, что она хочет сказать. А теперь он мог сосчитать каждое прикосновение друг к другу за последние четыре дня. Когда держал, как сейчас, за руку, когда крепко обнимал, зарываясь носом в её выкрашенные в рыжий волосы, когда лежал, прижимаясь плечом к её плечу, когда ловил короткий выдох перед ещё более коротким поцелуем. И как прежде он мог считать всё это мелочами? То, что было когда-то привычным, сегодня казалось ему благословением, большой удачей. Чонгук немного улыбнулся, видя, как глаза Сувон наполняются слезами, и у него в носу тоже защипало. В последние дни он был свидетелем её слёз непростительно часто, и каждый раз смущался, зная, что поддержать её не может хотя бы потому, что всё настолько сложно и страшно, что не хватит самых крепких объятий и самых искренних слов, чтобы сделать это. Как будто того, что мог предложить Чонгук, находясь в таком же положении, всё равно было недостаточно. А вот Сувон считала, что он в гораздо более ужасном положении, ведь именно он провожает их и он будет возвращаться в пустой дом совершенно один. — Замёрзла? — он вынужден был временно убрать салфетку в карман и потянуться к Сувон, чтобы поправить мягкий шарф в клетку, такой огромный, что их ЮрИ могла бы целиком в него замотаться. — Нет, — она перехватила его левую руку и подняла её к лицу для того, чтобы оставить поцелуй на тыльной стороне его ладони. После уголки её губ взмыли вверх. Секундная улыбка Сувон быстро померкла, и когда она снова взглянула на Чонгука, слёзы уже оказались на её щеках. Она шмыгнула носом, зарылась в шарф и закрыла глаза, немного покачиваясь на сидении. Она не представляла, как бросит всё, в том числе и Чонгука, и с одной ЮрИ отправится чёрт знает куда к каким-то друзьям дальних родственников, людям, которых она не то что никогда не видела, но и не слышала, о существовании которых не догадывалась. Чонгук тоже не представлял, как отпустит всех, кого так сильно любит, и что утешение теперь придётся находить в телефонных звонках, а не в общении за скудным ужином при свечах, потому что со светом беда. ЮрИ не представляла, что где-то там, куда они отправляются, может не быть такого вкусного пломбира. Как и не представляла, что папа останется за тысячи километров от неё, хотя такого ещё никогда не было. Звон часов отвлёк всех троих, вырвал, так сказать, из «не представлений». ЮрИ вернулась к мороженому, доедая сладкий вафельный стаканчик и теперь самостоятельно протягивая руки к папе за помощью. Чонгук, разумеется, достал салфетку и вытер губы и ладошки ЮрИ одной рукой, другой нежно коснулся щеки жены, а затем с новыми силами взялся за чемодан, в удержание ручки вкладывая все сильные чувства, что он испытывал, но озвучить никак не мог. Сувон после звона встала, запустив цепочку подъёмов по всему вокзалу. Им пришлось смешаться с толпой. Чонгук тащил за собой чемодан, а левой рукой судорожно сжимал ветровку ЮрИ, чтобы не потеряться. Он переживал и боялся за всё и сразу, и в его голове было столько мыслей. Сувон тоже держалась за дочь, а ещё за Чонгука, пока была такая возможность. В какой-то момент, на эскалаторе, они втроём снова стали близки как никогда, прилипнув друг к другу из-за остальных людей. Со всех сторон шептались, кричали, плакали. Это было даже более заразительно, чем слёзы Сувон, и Чонгук снова с трудом подавил те чувства, что могли выплеснуться в любой момент, испортив этот вечер. — Сюда, — он весь напрягся, направляя своих девочек влево, в новый поток толпы, где все двигались как пингвины, а чемоданы застревали между людьми. Чонгук хотел сказать как можно больше, пока была такая возможность, но в итоге не находил слов. Да и они наверняка затерялись бы в общем гуле. — Сюда, — повторил он, замечая через стеклянные двери прибывший поезд. Сувон напряглась, когда люди сзади стали давить. Она старалась отгородить толпу сумасшедших от дочери, чтобы её не затоптали, но Чонгук справился с этим куда лучше и быстрее — он задержал толпу позади на секунду, чтобы замереть на ступеньках, наклониться и поднять ЮрИ на руки. Зато потом все снова ринулись вниз. ЮрИ обхватила шею Чонгука маленькими ручками, прижимаясь к нему и удивлённо глядя на людей вокруг. Никогда ещё она так много в одном месте не видела. Наверное, на вокзалах всегда так. — Сувон, — голос Чонгука дрогнул, — держись за меня. Она всегда именно это и делала. И сейчас ухватилась за его предплечье, беспокойно глядя то на других пассажиров, то под ноги. Платформу было не разглядеть из-за позднего времени и других торопящихся. Она сжала руку Чонгука сильнее, буквально впиваясь в него пальцами, в то время как он упрямо тянул чемодан за собой и подпрыгивал вместе с ЮрИ, в такой огромной толпе, без соблюдения какой-либо очереди, чувствуя нарастающую панику и тошноту. Дорога всегда его пугала. Он имел дело с теми, кто преодолевал огромные расстояния на постоянной основе, но у самого голова кружилась от мысли о поезде, после автобусах и прочем. Так что было хоть что-то хорошее в том, что он не ехал вместе с ними. — Не толкайтесь! — кто-то больно заехал локтем под дых, отчего Чонгук поморщился, но рваться вперёд не перестал. Ему главное посадить на прибывший поезд, что фырчит у платформы, и гудит периодически, свою семью, а тогда он и сам толканёт, если потребуется. — Чонгук, я возьму, — Сувон пробралась немного вперёд, пытаясь перехватить у мужа чемодан. Он не сразу отдал, но когда они уже были у самого поезда, двигаясь за толпой, передал ручку чемодана и вместо неё крепче сжал ЮрИ. Детские ботинки пачкали куртку, плечи немного ныли после работы и ЮрИ, и внутри у Чонгука всё уже двести раз перевернулось. И перевернулось ещё раз, когда где-то вдалеке раздался взрыв. То есть сначала Чонгук решил, что это взрыв, как и все вокруг, хотя в действительности это был гром. Когда с неба хлынул ливень, все выдохнули с очевидным облегчением. — Зонт! — вспомнила ЮрИ, прижимаясь ближе к папе и всё тыкаясь носом в его шею. А вот зонт-то Чонгук и забыл. Поставил между сидениями в зале ожидания и забыл. — Ничего, милая, — он тяжело дышал, толкаясь вместе со всеми к открывшейся двери. Льющийся дождь был особенно хорошо виден в свете фонарей на платформе, либо у ярко светящихся экранов с информацией о поезде. Подъём оказался даже более ненормальным, хаотичным, пугающим. Все спотыкались о высокие ступеньки. Кто-то не смог поднять коляску, а рядом не было желающих и способных помочь, и её пришлось бросить прямо на перроне, схватив плачущего ребёнка так. Сувон взбиралась первой, пока Чонгук загораживал собой вход и чемодан. После он передал ей в руки ЮрИ, а потом поднял чемодан, по ступеньке выше и выше. — Сюда больше никак, — предупредила спокойно и даже как-то доброжелательно женщина на входе. Толпа, из-за которой было тяжело дышать, внезапно отступила, сменив направление и задавшись целью оккупировать другой вагон. В этом уже было так много людей, что они заняли все сидячие места и часть стоящих. Поскольку Сувон и ЮрИ были последними, им наверняка негде было сесть. — Не стесняйся и попроси уступить вам место, — Чонгук крепко вцепился в металлическую трубу за дверью, словно он один мог удержать поезд от столь скорого уезда, пока давал Сувон советы. Она была растеряна, напугана, разбита, но кивнула на его слова. — Папа! — вдруг ЮрИ осознала, что это не просто сумбурная поездка на время. Она не думала, не спрашивала, на сколько они едут, знала только, что едет с мамой, без папы. И это внезапно свалилось на неё такой же грозой, как та, что раскалывала небеса напополам. ЮрИ стала тянуть руки, пытаясь ухватиться за Чонгука, но Сувон бросила идею защищать чемодан и сжала плечи дочери, вместе с ней на руках отстраняясь на шаг от ступенек. — Позвоните мне, как только доедете, — Чонгук старался говорить командным тоном, но тоже был расстроен. Он даже не пытался улыбаться, потому что у него вышло бы паршиво. — И звоните в дороге. И просто звоните как можно чаще. Даже если дорого. Обязательно звоните. Мокрая чёлка прилипла к его лбу, вода струилась по щекам и подбородку, но Сувон по малейшим изменениям в его мимике поняла, что что-то не так. Чонгук плотно поджал губы, пока подбородок подрагивал, и вытер глаза якобы от дождя левой рукой. — Я вас очень люблю, — каждое слово звучало отрывисто, чётко, но на последнем его голос прозвучал несколько хрипло. Он их и правда любил. До боли в груди. Из-за этого сильного чувства ему ещё больше хотелось плюнуть на всё и запрыгнуть в поезд. Сувон колебалась менее секунды, а прижав руки ЮрИ, чтобы она снова не рвалась к папе, наклонилась с дочерью к Чонгуку, целуя его под оповещение диспетчера о срочном отбытии. Совсем недавно они так же ехали на Чеджу и с Чеджу, только без такого ажиотажа и огромного количества брошенных или забытых на вокзале вещей. Чонгук ухватился пальцами за промокший шарф Сувон, стараясь растянуть этот короткий поцелуй на вечность. Лучше бы он застрял в этом моменте, без надобности что-то решать и где-то оставаться. Губы Сувон были влажными после дождя и слёз, а Чонгук углубил поцелуй всего на секундочку, чтобы не заканчивать всё слишком быстро. Сувон ему не ответила, отстраняясь и нежно проводя большим пальцем по его щеке. Поезд подал очередной признак жизни — гудок, а затем руку Чонгука оттолкнули от двери, напоминая о времени и прочем. Рокот грома вдалеке его не испугал, а вот люди внутри поезда и снаружи — на перроне — снова вздрогнули. — ЮрИ, — он переступил черту, нарисованную жёлтой краской, — слушайся маму, ладно? — Папа, — она уже была в истерике, — папа, поехали с нами! Чонгук успел лишь на секундочку снова к ней прикоснуться — по счастливой случайности столкнулись пальцами до того, как руку пришлось убрать, а двери закрылись. Сувон почти прижалась носом к окошку в двери, беспомощно глядя на Чонгука, как будто только сейчас поняла, что вот, дороги назад нет. А она ведь передумала ехать. Решила остаться. Вопреки всем предостережениям и просьбам Чонгука. Поезд тронулся. Чонгук послал Сувон воздушный поцелуй, потом ещё один ЮрИ, и пошёл вслед за поездом, спотыкаясь о потерянные вещи, пока не утонул в скоплении людей, а поезд не помчался слишком быстро. Ещё хвост не успел отъехать от перрона, когда у Чонгука зазвонил телефон. — Мы сойдём на следующей станции, — оповестила Сувон сразу. Её голос уже звучал заплаканным. — Да, — Чонгук по-прежнему шёл за поездом, наблюдая, как он исчезает во тьме, — он едет без остановок до конечной, так что сойдёте на следующей. Он выдохнул в трубку, одновременно чувствуя всю тяжесть этого мира на своих плечах и облегчение оттого, что Сувон и ЮрИ будут подальше отсюда. — Чонгук, — Сувон плакала, а после такого у неё обычно болела голова. Она за эти дни несколько раз жаловалась, что у неё ноет в затылке или пульсирует в висках. — Ты же нас не бросаешь? — О, — он опешил от её предположения, — конечно, прямо сейчас пойду и заведу себе другую семью на стороне. Ну, знаешь, пока вы будете наслаждаться заграницей… — Чонгук, — ей было не до шуток, — пообещай, что не бросаешь. Пообещай, что приедешь. Поезд полностью растворился в темноте. На соседней платформе организовалась новая хаотичная очередь. — Это вы приедете, — сказал он, крепко сжимая телефон в руке и снова борясь с эмоциями. Ему было так тяжело, хотя они только расстались. И даже телефонный разговор и родной голос в трубке не умаляли расстояния между ними, что с каждой секундой становилось больше. — Поцелуй ЮрИ за меня. Я тебя поцеловал, а её не успел. Он свернул к лестнице, начиная медленно подниматься по ступенькам, иногда поглядывая через окно на тот перрон, где люди уже дрались за возможность убраться отсюда, в то время как Чонгук сознательно оставался. Было странно смотреть на это со стороны, когда десять минут назад сам был в эпицентре подобного. — Папа, — детский голос раздался в трубке, — ты сам должен поцеловать меня! — Как насчёт в следующий раз? — он вынудил себя перейти на более расслабленный и весёлый тон. ЮрИ хмыкнула в трубку громко. — Скажи дату, — потребовала она совсем не по-детски. — Чего? Чонгук остановился у эскалаторов, видя толпы людей внизу. Казалось, они прибывают и прибывают, и меньше их никогда не станет. — Следующего раза, — на заднем фоне было слышны всхлипывания Сувон. Чонгук был уверен, что у неё будет болеть голова, и своей больной головой попытался припомнить, бросил ли кто-то из них к каплям что-нибудь ещё из лекарств, вроде обезболивающего. — Не могу сказать, милая, — Чонгук притворился задумчивым. — Хм... Тридцать второго апреля? ЮрИ ещё не умела хорошо считать, но знала, что в месяце не бывает больше тридцати одного дня, а мамина реакция и улыбка сквозь слёзы намекала на папино ребячество. — Тогда тридцать второго апреля, — повторила она деловито, словно записывала эту несуществующую дату в свои планы. Она в любом случае собиралась посмотреть в календаре, сместить дни, а фактического «тридцать второго апреля» устроить папе взбучку, если только он посмеет опоздать на встречу, проигнорировать её или же не поцеловать ЮрИ, как пообещал. Она была уверена, что мама её поддержит. — Договорились, — Чонгук с тоской выглянул на пустые пути, — дай маме трубку, пожалуйста. ЮрИ практически сразу отдала телефон, начиная нервно кусать ноготь на большом пальце правой руки, пока мама беззвучно ругала её, взамен активно жестикулирая с зажатым между плечом и ухом мобильным телефоном. — Сувон? — Чонгук стал спускаться по ступенькам, дожидаясь её «угу» в трубке. — Не вздумай расклеиваться, иначе заразишь этим нашу дочь. От упаднического настроения я лекарств вам точно не собирал с собой. Так что выше нос, Сувон. — Теперь я тоже буду ждать тридцать второго апреля, — она всё равно была плаксой, но наверняка рыдала бы больше, если бы прямо сейчас рядом оказался Чонгук. Ему всё казалось, что он не в состоянии её утешить и потому она плачет так горько и часто, но на самом деле Сувон плакала с ним или на его плече потому, что могла себе позволить «расклеиться» рядом с таким человеком, и одно его присутствие стоило тысячи сочувствующих и ободряющих фраз. — Жди, Сувон. И я буду.