Гаюн

Пусть день был и солнечный, над Ильёй, казалось, тяжёлым серым металлом висели тучи. Рюкзак был почти пуст: всю чагу у родного Коромыслова он уже срезал, поэтому в заготконтору нести было особо нечего. Ну, хотя бы купит на те гроши, что дадут за два скромных по размеру гриба, мороженое. Иронично, что за берёзовые паразиты, которые только и делают, что пьют сок из несчастного дерева, кто-то вообще готов отдавать деньги. Илья, конечно, не жаловался. На слесарном деле в небольшой деревне много не заработаешь, а уезжать далеко от насиженного места ужасно не хотелось. В конце концов, он был единственным на предприятии рабочим, у которого, как говорил начальник, руки росли из правильного места. Жаль контору, где его все знают, да и маленький домик, в котором выросло не одно поколение родных Ильи, он ни за что бы не отдал под сдачу. Вот и приходилось кое-как копить деньги на ремонт да ходить в дальнюю Власовку к заготовщику Ефимычу. Туда Илья и направлялся. Дверь, петли которой не смазывали, кажется, с брежневских времён, протяжно заскрипела. За столом сидели двое: румяный пузатый Ефимыч и широкоплечий старик в потрёпанной куртке, собиравший со стола разложенные пасьянсом карты. Заготовщик приветливо замахал рукой. Илья пригляделся к обернувшемуся старику: окладистая, белая, как у Деда Мороза, борода, нависшие над глазами густые брови, большая бородавка под носом... — Дед Борис, вы? — с надеждой спросил Илья. Дед Борис нахмурился. Илья продолжил, радостно улыбнувшись. — Ну, не помните? Я Илья, мы с вами и с батей на рыбалку ходили! Уже лет семь прошло или восемь... — А, Илюха! — хлопнул себя по лбу дед Борис, хотя улыбка, оголявшая прокуренные жёлтые зубы, вышла у него несколько растерянной. Он оценочно оглядел Илью. Нижнее веко левого глаза дёрнулось. — Помню, помню! Возмужал, а, мóлодец! — И вы, я смотрю, всё ещё в строю! — засмеялся Илья, пожимая широкую руку в морщинах. — Что притащил-то, Илья? — окликнул Ефимыч. Сборщик чаги тут же понурился. С каким-то виноватым видом он протянул заготовщику два гриба. — Ничего, Илюх, ещё повезет, не грусти — подбодрил дед Борис, хлопнув Илью по плечу, и подмигнул, — Ты ко мне завтра приходи, расскажу тебе про пару мест, где чага водится. Чаю попьём. — А вы откуда знаете? Тоже собираете? — удивился Илья. — Я каждый пень знаю, Илюх. Лесник я или кто, а? — с ноткой обиды ответил старик, видимо, на автомате тасуя карты в руках. — Ладно. Буду тебя ждать. Дед Борис протянул колоду Ефимычу, шутливо отдал честь и, посмеиваясь, хлопнул тяжёлой дверью. — Он у тебя часто бывает, Ефимыч? — дождавшись, когда старик выйдет, спросил Илья. — Редко. Обычно у него встречаемся, в карты играем. Сегодня я не мог, вот он и пришёл. А что? — Да изменился он... Старость, наверно. — Старость, старость. Он последние два года совсем, — Ефимыч многозначительно покрутил пальцем у виска. — То деревенских не узнавал, то забывал, как в дурака играть, будто из лесу пришёл. — Маразм, — с печальным вздохом заключил Илья. Дед Борис слукавил: чай они с утра не пили, а сразу двинулись в чащу. Старик вёл Илью по заповедным тропам, где изредка сборщик чаги замечал кабаньи и заячьи следы. Пахло хвоей, прелой листвой и смолой, и небо держалось на колоннах старых сосен, на капителях из далёких тёмно-зелёных крон. Ветки молодой поросли и колючей малины цеплялись за куртку и ремешки большого рюкзака, словно желая остановить его, дать насладиться лесным воздухом, дать насмотреться на узоры красноватой коры. Зато перед дедом Борисом лес словно расступался. Ни одна ветвь не хлестнула его по лицу, ни одна хвоинка не запуталась в бороде. Он шёл осторожно и неторопливо, как большой старый кот, обходящий свои владения, не наступая ни на один цветок на тропинке. Илье наконец надоело продираться сквозь этот бурелом: он схватил топорик, которым срубал обычно чагу, и замахнулся на ветку, которая чуть не порвала ему капюшон. — Куда, а! — дед Борис тут же обернулся, словно чуял его, и грозно сдвинул брови. — Не трогай лес без причины. Всё зачтётся. — Что же вы, дед Борис, небесной кары боитесь? — скептически фыркнул Илья. — Какой там, — усмехнулся лесник. — Я в такое не верю. Мне другое ближе. — Какое? — Я, Илюха, по-индийски верю. Что один человек стареет, а душа, душа-то бессмертная. Кочует из тела в тело, тем и живёт, а? — он с широкой улыбкой оглянулся через плечо. Илья не понял, подмигнул ли он, или веко снова свело в тике. — Бессмертная душа, значит. Может, не такая уж и бессмертная? Как в сказке про этого... как его? Гаюна? — Кого? — Ну как! Вы ж рассказывали про чудищ, следы странные, ветки обломанные. Гаюн, не помните? Мол, людей в лес затаскивает и жрёт их душу. — Не знаю, не помню, — быстро ответил дед Борис. Он раздвинул широким жестом куст. — Вот она, поляна. Тут чаги — пруд пруди! Мужики вышли на небольшую полянку, окружённую берёзами. Прямо посреди неё, среди сочной густой травы, крýгом вылезали поганки — ведьмин круг, прямо как в детских сказках. Илья недолго смотрел на него. Едва он поднял голову, глаза сразу разбежались: на белых стволах тут и там чёрно-буро нарастала заветная чага. Тут не то что на ремонт, на новый дом накопить можно! Он, топча молоденькие колокольчики и мать-и-мачеху, бросился к деревьям, крепко сжав топорик. Вот как поклеит новые обои, первым делом пригласит деда Бориса в гости. Тёмные грибы посыпались в рюкзак. Срубая очередную чагу, Илья вдруг почувствовал, как крепкие сухие ладони схватили его за шею. Топорик выпал из рук; дед Борис подгрёб его резиновым сапогом в свою сторону. Ногти впились в чужие руки; из легких от неожиданности вышел весь воздух. Мозолистая кожа царапала шею, и пальцы больно давили. Илья, вырываясь, всё пытался пяткой тяжелого ботинка ударить старика по колену или хотя бы отдавить ногу, но дед Борис, неразборчиво выплёвывавший проклятия, не поддавался на эти уловки. Причудливая пляска смерти не могла продолжаться долго: Илья, хрипло пытаясь втянуть воздух, всё-таки ударил подошвой ногу лесника. Тот ухнул, на секунду ослабив хватку, и Илья, резко двинувшись, разорвал железное кольцо рук. Он, поворачиваясь резко, занёс кулак, и костяшки ударились о кость — кажется, челюсть. Дед Борис отпрянул, держась за ушиб. Илья думал уже схватить топор, но вдруг, зарычав по-звериному, старик матёрым волком бросился на него. Оба, подскользнувшись, грохнулись на траву мокрую, и драка продолжилась уже на земле. Илья подмял его под себя и хотел уже решающим ударом расквасить оскаленную желтозубую морду, но дед Борис, словно воспрянув, вдруг перехватил его руку и рывком перевернулся. Откуда в старике вдруг взялась такая мощь? Пальцы снова вцепились в горло, уже с новой неведомой силой. Илья попытался отбиться, но попытки ударить снова или оторвать от себя руки деда Бориса не увенчались успехом ужас накатил волной. Что за чертовщина? Неужели он, молодой парень, не смог совладать с каким-то стариком? Перед расширенными зрачками скакали вспышками искры. Илья открывал рот, как рыба, выброшенная на сушу, но не мог вдохнуть и грамма воздуха. Обезумевший дед Борис, что-то бормоча, пронизывал его прямым взглядом, и казалось, наверно, от нехватки воздуха, что глаза его зеленели. Илью всё стремительнее покидали силы. Он бешено водил глазами, ища, что бы могло его спасти, но периферийным зрением замечал только бледные поганки, полукружьем росшие рядом с его головой. ××× — Илья! — Ефимыч довольно ухмыльнулся и присвистнул, глядя на надувшийся рюкзак. — Смотрю, в лес ходил? — Привет, Ефимыч. Да, сегодня нашёл одну поляну — загляденье, а! — потерев руки, мужчина стал выкладывать на широкий стол грибы, которые заготовщик резво складывал в ящики. — Представляешь, говорят, дед пропал. Может, видел где следы или зарубки? — поинтересовался Ефимыч, перетаскивая ящик. — Нет, нигде не видел. Я не на вашей стороне рубил, к другому селу пошёл, куда он указал. Там чаги, оказывается, видимо-невидимо, — широко улыбнулся Илья, и нижнее веко левого глаза резко дёрнулось. "Вот и попили чаю. Аж тиком заразился. И что за прыщ у него под носом?", — подумал Ефимыч, нервно улыбнувшись в ответ.