innuendo

Лунный свет разливался нежным сиянием по темной комнате, освещавшуюся изнутри лишь парой свеч на резном кандилябре. Редкое чувство умиротворения, чуждое Дазаю до прежних пор, было на вес золота, что Осаму хотел бы, да не мог сохранять; не мог из обстоятельств, не мог из всей непрекращающейся бури в голове, уносящую вновь и вновь в размышления о ценности жизни и о неважности каждого момента в ней. Но в этот миг он окунулся сполна, игнорируя все напрочь и отбрасывая душевные терзания в сторону. Тишина. Нарушать, ее, впрочем, желания совсем не было. Бинтованные руки проходились по оставленной Анго записке: «Меня не будет завтра. Не теряйте.» На лице Дазая заиграла неестественная улыбка, красившая его лицо всегда, сливаясь полностью с его натурой. Но даже так слишком фальшиво. Неестественно даже для него. «А все же, куда он так часто пропадает?» — успел было подумать Осаму, как мысли его были прерваны приглушенным смешком из-за спины. Он повернулся и к своему удивлению обнаружил коллегу, или, вернее сказать, друга. Тот развалился на кожаном диване неподвижно, так что было легко забыть про его присутствие. Дазай расплывается в полуулыбке, замечая за собой такую невнимательность и кладет записку на место. Лицо Оды сегодня выглядело иначе: на нем застыло выражение усталости, которую тот тщательно пытался скрыть, синяки под глазами и слипшиеся ресницы. (он тут, что-ли, поспать решил?) И все же, он слабо улыбается Дазаю как при их первой встрече и поднимается с дивана. — В бар пойдешь? Хриплый баритон мужчины проходит по разуму волной мелкой дрожи. Дазай неосознанно засовывает руки в карманы, крепко сжимая ткань. Нет, Осаму вовсе не боялся Одасаку, совершенно нет, напротив — но подсознательно он понимает, что нельзя позволять себе падать все глубже. Все глубже тонуть в ложном чувстве спокойствия, размывающем все границы времени. Нельзя смотреть в глаза, гарпунами пронизывающими все тело насквозь. И все равно делает это, игнорируя все предупреждения, снова пытаясь взять контроль над собой, не в состоянии перестать пристально смотреть в самую глубь уставших глаз Одасаку. Все же, беря волю в кулак, Дазай отводит взгляд на часы. Ровно одиннадцать часов. Он усмехается. К тому времени они всегда были в баре. Впрочем, не в этот раз. — Хочешь пойти без Анго? — Дазай, ты же его знаешь. Вечно застрянет где-нибудь или работает без перерыва. А я все еще считаю, что мы отлично проведем время в компании бутылки, что скажешь? Ответом был кивок, и Ода замолкает. Их вновь пронизывает тишина, нависающая и противная, в которой, казалось бы, и не нужно говорить, но молчание — не вариант. Возможно, все стало бы легче, скажи он другу всю подноготную его мыслей. Но — увы! Дазай за маской безразличия кажется бесчувственным гением, не способным к эмпатии. Ода же старается того узнать и понять, быть с парнем дружелюбным и открытым. Но все тщетно, между ними стена, выстроенная ими вдвоем. Звук разливавшегося по граненым стаканам виски слилось с тоскливым вздохом Дазая, подперевшим щеку рукой. И вновь Осаму берет напиток в руку, вертя его и выпивая все до остатка, оставляя лишь лед. Заказывает еще один стакан. И другой, проваливаясь в теплые объятия беспамятства, разрывать чьи не хотелось. Не хотелось превыше всего уходить от единственного выхода из всего накопившегося. Не хотелось неустанно и неизменно чувствовать всю боль вновь. Витать в пустоте было гораздо приятнее, слыша лишь тихий голос Одасаку рядом, дававший мелкую крупинку надежды на поиск смысла хоть в чем-то. Очередную стопку они осушают одновременно, предварительно чокнувшись. Ода рассеяно бормочет разные нелепости, а затем вскакивает и произносит тост. На лице обоих  разливаются улыбки, что видны благодаря неяркому свету за стойкой. Сакуноске теряет всякую серьезность, обычно присущую ему, облокачивается на спинку своего стула и долго рассматривает выразительные черты лица черты дазая. Раньше того не подозревав, он ловит себя на мысли, что, волосы Дазая наверняка мягкие… — Даза-ай, — тянет Ода. — Ты знаешь, я тебя очень очень.уважаю! — с этой фразой он взмахнул вверх указательный палец, точно вспомнил правильное слово. — Мне кажется, в глубине души ты очень добрый, даже если работаешь тут, — Осаму внимательно слушал внезапную речь друга. — И, надеюсь, ты себя тоже уважаешь. За тебя, дружище! Внутри все сжалось тугим клубком, трепетно давя на сердце, заматывая его в сотнях теплых нитей, проникающих в самую глубь, переполняя сознание мимолетными мыслями. Дазай прежде не испытывал ощущений, хоть близко напоминавших это. Хотел. Хотел искренне и чистосердечно. Не мог. И все же, Осаму лишь сдержанно улыбается, приподнимая брови и продолжает смотреть в уставшие голубые глаза Оды, отблескивающие  теплым светом бара. Сфокусировать взгляд было трудно, почти невозможно — все вокруг плыло, не давая юноше полностью оценить обстановку. И даже так он уловил мимолетную связь между ними, больше напоминавшую дымку с кучей недосказанностей. Дазай берет стакан и стукается с Одой, быстро оглушая всю жидкость внутри. — Знаешь, Ода, — Дазай ненавязчиво улыбается, меланхолично проговаривая каждое слово, — А ведь ты мой первый и самый… Самый настоящий друг, Ода. Никогда не предашь… — Осаму смотрит наверх, пытаясь вспомнить подходящее слово, вылетевшее напрочь. — Заслуживающий доверия человек ты, Одасаку… В миг зрачки Оды расширяются, от нахлынувшего трепета он чуть теряет равновесие. Эти слова крепко застревают в голове, и в моменты полной апатии спасают его, помогают осознать себя и свое место. Сакуноске никогда такого не слышал, тем более от действительно близкого человека… Удивительно, как тесно связаны их души, будучи лишь коллегами, но проводя вместе столько времени. Временами Ода думает, что понимает и хорошо знает Дазая, но тогда последний выдает что-то невообразимое. Для него весь этот человек — загадка, но чем больше он общается с Дазаем, тем лучше начинает разбираться в его характере. В остатки трезвого ума пробираются тревожные мысли. Ода боится сейчас не остановится и наговорить лишнего. Боится, что тот отвернется, не примет, а с его натурой это вероятно. Однако, отгоняя от себя страх, он заглядывает в искрящиеся глаза Осаму, тонет без желания спастись. Тот ухмыляется, кладет подбородок на тыльную сторону ладоней и ждет. Ода вздыхает и ищет в кармане возможно исчерпавшую свой запас пачку сигарет. — Мне нужно на воздух.                         *** Тусклое, закрытое пеленой облаков небо, с мелкими падающими капельками дождя. Серый город, безлиственные деревья и тишина вокруг. Дазай, поневоле вырывавшийся из своих воспоминаний, горячо прижимает ладони к лицу и издает всхлип. Затем резко озирается по сторонам — и, к счастью своему, находит себя в обществе лишь могильных крестов. Громкий дерганый вздох разбавляет покой кладбища и отзывается эхом вдалеке. Спиной повернутый к надгробию, он сидит, не считая времени и не замечая взглядов редко проходящих стариков. Его рука дрожит, а в руке — две пары маленьких подсолнухов. Любимые цветы Оды. Слышен гул машин сзади, дождь льет все сильнее. Гранитом запечатан каждый момент, некогда вызвавший в Дазае редкое, но настолько же неподдельное и сокровенное чувство спокойствия, невиданное прежде во время нескончаемых кровопролитий и тревог, вгоняющих в бездну самых темных мыслей, заставляя задыхаться, заставляя жадно глотать воздух в надежде, что это поможет выбраться из вечного и мучительного поиска смысла. Смысла, который, казалось бы, был у всех людей. У всех кроме него. Наивно полагать, что он в принципе мог считаться человеком. Лишь грешником, все больше сгорающим изнутри, попавшись под жестокую руку судьбы, вершащей свою месть, не давая шанса таким как он на искупление. Искупление, ставшим исключением из правил в ночных разговорах в баре — не в разговорах — в исповедях, вскрывающих всю подноготную, пожирающую Осаму без остатка. Подноготную, принять чью смог лишь Ода. Лишь Ода видел в нем человека. Грешного и потерянного в собственных суждениях, погрязшего глубоко в насилии и жестокости. Человека. Оставленные на растерзание дождю и ветру солнечные цветы лежат в стороне, пока их покупатель неспешно уходит, так же оставляя позади целый этап своей жизни.