Зайку бросила хозяйка, чему он ужасно рад

Лопен пытался гордо сойти по трапу. Да хотя бы с достоинством! Не дали. Зато дали поджопника, да такого, что он кубарем скатился в мягкую траву. Рядом припланетился железный ящик с инструментами, тяжелый шар полевого анализатора и стяжка пластиковых бутылок с водой. Лопен приподнялся, собираясь развернуться и показать на прощание фак, но его собственный тощий рюкзак ударил в спину и повалил обратно мордой в землю. — Гадство, — зашипел Лопен. — До следующего корабля не сдохнешь, придурок. Бот стартанул, поддав еще раз под зад Лопена упругой воздушной волной. Если бы не уперся макушкой в тяжеленный «колобок», катился бы колбаской до колючих зарослей, похожих на терновник. — Если братец кролик окажется в кусту, зовите на помощь хитрую лису, — продекламировал Лопен, отряхивая комбез. — Нет. Кажется, это из другой сказки. Он огляделся. Ну что ж, планета оказалась пригодной для жи… существования. Звучит, как лето в деревне: шорохи и писки в траве, пение невидимых птичек, шелест листьев. Лопен шевельнул оттопыренными ушами. И воздух вкусный. Он потрепетал ноздрями, но решил не доверять себе. Пусть даже его нос всегда был феноменально чувствителен, но мало ли. Лучше запустить анализатор, убедиться в том, что никакой загадочный газ не доведет его до тихой смерти во сне или веселеньких глюков. Полевой анализатор — яйцеобразная хрень высотой в полметра — не подвел. Приподнялся, отзываясь на сигнал наручного комма, раскрылся лепестками, сдержанно загудел-замигал. — Отлично. Техника работает. Просто отлично, — голос задрожал от волнения. Лопен слыхал про планеты, на которых земная техника превращалась в бесполезный пластиковый хлам. То ли там было своеобразное электромагнитное поле, то ли атмосфера содержала черти что. В данный конкретный момент он был до небес рад, что не вляпался в первобытные условия. Он присел на свой рюкзак, откупорил бутылку, хлебнул воды — сначала щедро, а потом опасливо. Завернул крышечку. Руки затряслись, как подумал о том, что это, возможно, весь его водный запас. Трава была сочная и зеленая, кусты сверкали мелкими красными ягодками, значит, с влажностью тут все в порядке. Тепло, наверное лето, что тоже весьма неопределенно. Осталось подождать результатов анализа, тогда на руках будут все данные. Широта, долгота, климатический пояс, сезон, состав воздуха и прочая лабуда, с которой, в принципе, непонятно что делать. Самое главное это вода и аборигены. Или залетные земляне и ксеносы. — Есть или нет, вот в чем вопрос, — сказал Лопен, глядя в глаза маленькой птичке, присевшей на ветку. Птичка, к слову, ядовито-лилового цвета, склонила голову, словно прислушиваясь, потом быстро склевала несколько ягод, оторвала их целую гроздь и унеслась. — Есть! — ответил себе Лопен. Супчик быстрого приготовления из зашипевшей банки был как никогда вкусен. А опустевшую емкость попаданец рачительно прибрал. Рюкзак немного опух. — Угу. Дышать можно, пить тоже, осталось дойти до реки. Каких-то сраных шесть километров, ха. Ягоды ядовиты, просто блеск! Траву можно жрать. Ну-ну. Источников электроактивности не наблюдается. А если взлететь? Ты же можешь подняться, колобочек ты мой умный, а? Лопен поелозил пальцем по комму, задавая программу ПА на подъем выше самых высоких лесных деревьев. Кстати, за форму многие называли полевой анализатор яйцом. Но Лопену всегда было смешно это слышать, и свой он назвал колобком. — Мы же ненадолго, — пробормотал он, соображая, что заряд батарей велик, но не бесконечен. Результаты не порадовали. Кругом леса, на горизонте горы и ни намека на цивилизацию. Это было довольно странно при таких роскошных исходных данных. Ядовитыми были только ягоды ближнего кустарника. Новый Робинзон очень быстро нашел заросли великолепных кустов, усыпанных пупырчатыми желтенькими плодами. Вот они были вкусны и питательны. — Нарекаю тебя малиной, — крестообразно махнул рукой Лопен и обожрался до икоты. Колобок летел рядом, за ним на прицепе волокся железный ящик. А попаданец шагал сквозь светлый полупрозрачный лес и только что не насвистывал. Хищников, способных схарчить высокого, пусть и тощего космолетчика, тут не было. Кажется. Оружием его никто не озаботился снабдить. Если только инструменты для резки по дереву подойдут? Лопен на ходу касался стволов деревьев, пытался увидеть и ощутить знакомое. Нет, кое-что напоминало земные леса. Основной цвет листвы был зеленым, что подтверждало его предположения о сильном подобии этой планеты Земле. Достигнув реки, одинокий космолетчик устроил привал. И стал подумывать о том, что именно тут надо строить жилье и обустраиваться. Настораживали слова второго помощника о следующем корабле. То есть, планета посещаема? Тогда кем? Такими же, как они, вольными наемниками? Но почему нет официальной колонизации? Чудесные условия для жизни, воздух, климат… Есть во всем этом какой-то подвох. Подозрительно стемнело, на нос упала холодная капля. А потом дождь забарабанил по голове и плечам. — Зайку бросила хозяйка, под дождем остался зайка, — с выражением прочел Лопен древний стишок и злобно скривился. Хозяйка и правда его бросила, вернее, приказала вышвырнуть, спасибо, что не в открытый космос. Ну не стоит у него на таких баб! Не стоит! Была бы она худышкой, похожей на парня, он бы смог отблагодарить за работу и подходящий маршрут… Господи, да неужели пяти членов команды ей оказалось мало? Вот именно, что членов. Рабочие качества хозяйку небольшого кораблика интересовали, но в меньшей степени, чем трахательные. А Лопена Ивашкина завербовали в захудалом наемничьем баре на Атредсе, где он курил бамбук в ожидании корабля на Вегу. Не пассажиром же добираться, в самом деле. По первой специальности Лопен был механиком широкого профиля и полетал изрядно. Пока годам к тридцати его не шандарахнуло творчеством. Увидел случайно, как трехрукий бурчиш из звездного скопления с непроизносимым названием режет фигурки из черной древесины прямо на стихийном рынке, и пропал. Застрял он тогда на Плешке, торговой космостанции, надолго. Бурчишей земляне звали так за то, что речь их была похожа на бурчание. Имена, да и язык вообще, были зубодробительны до изумления. Но Лопен, вероятно, покорил того мастера-бурчиша своим энтузиазмом и желанием учиться. С помощью лингводекодера и жестов они наладили общение, облетели пару-тройку лесистых планет и осели на Атредсе. Спустя два года старый Бу взял и помер. Или перешел в другую форму существования, если Лопен правильно понял его религиозные заморочки. Лопен распродал поделки, свои и мастера, собрал инструмент, да и решил податься на Землю-матушку. Руки зудели испробовать все виды древесины родной планеты. А то непорядок получается, с экзотикой освоился, а липу с березой помнил только по коротким кадрам-вспышкам из детского далека. Деревья тогда для мелкого Лопена были большими, серьезными великанами. Это сейчас он задумывался о том, что деревянные вещи для землян тоже стали экзотикой и сувениром — все давно заполонили искусственные материалы. Дождь шел себе и шел, не мешая думать, вспоминать и рубить маленьким топориком разлапистые ветки, затёсывать колышки, укреплять временный шалаш и прятать имущество внутри. Засыпал Лопен в коконе из смолистых ароматов, не обращая внимания на мелких насекомых, похожих на комаров. Они тихо пищали и так же тихо покусывали. А потом расселись по стенкам шалаша и замерли. Но космический робинзон их не видел. Он спал сном праведника. Утро принесло внезапные заботы и хлопоты. После дождя обнаружился новый ручей. Прямо под ногами. Лопену пришлось более тщательно изучить берег, прикинуть хрен к носу, то есть, нос к анализатору. — Что мы имеем? Скальное основание слишком глубоко, эрозия, парам-пам-пам, ага, там тоже возвышенность, а значит регулярные промоины обеспечены. — Новый Робинзон повертелся юлой вслед за умным яйцом, почесал затылок. — Пройтись дальше по течению? Или наоборот вверх? Или тупо на другой берег переплыть? Река была не сильно широкая — метров пятьсот — спокойная, но быстрая. Лопен видел, с какой скоростью плывут щепочки и ветки, обломанные, видимо, сильным дождем в верховьях. Никакие хищные плавники не рассекали речную гладь, так, мелочь играла. Бывший космолетчик\механик\мастер-ремесленник глубоко задумался. За выстроенной еще в юности психологической преградой билась паника. Внутренний ребенок ревел от ужаса: я навеки один, мне не выбраться отсюда, загнусь в чаще с поломанной ногой или утону, отравлюсь грибами и подохну в корчах. А нет, так все равно свихнуться от одиночества можно! Может, за ним прилетят? Ага, жди. И Лопен, быстренько собрав свой скромный скарб, двинулся вверх по течению реки. По дороге он наелся «малины», обнаружил «смородину», «хурму» и еще много всякого, названия для чего по аналогии вот так сразу не нашлись. Он приказал себе думать о сиюминутном. Это было тоже важно: не наступить на гипотетических змей, не повредить ноги-руки и весь свой драгоценный организм. Больницы с врачами отсутствовали как класс, а в походной аптечке был жидкий бинт в тюбике, окаменевший парацетамол, презики и мазь от ушибов, короче, не разбежишься. А потому Робинзон шагал осторожно, оглядывался по сторонам, растопырив уши, глаза и ноздри во все стороны. Безопасность окружающего пространства убаюкивала. Все было таким мирным, что даже подозрительно. Очередное место ночевки было выбрано самым придирчивым образом. И шалаш сделан со всем тщанием, и даже небольшой настил сколочен, вернее, связан плетями нарезанных трав. Вот ножки Лопен приколотил, пожертвовав несколько гвоздиков. Откуда-то всплыло, что спать на земле не стоит. Не то из единственного прочитанного приключенческого романа, не то из полузабытых бесед с бывалыми людьми. Лопен лежал на, не сказать, чтоб мягком лапнике, заложив руки под голову и пытался не паниковать. Он старательно вспоминал ту книжку про попаданца. Герой, помнится, радостно потирал ладошки, ликуя от того, что перечитал гору вот такого хлама и готов к приключениям. Правда, автор вывалил на своё создание мешок плюшек с бонусами. И магия-то у него заработала, и видел-то он всех насквозь, и от коварных кинжалов-клыков-ядов уворачивался играючи. Ах, да, еще он откуда-то знал, что съедобно, а что нет из чужеродной флоры с фауной. И парабеллум. Определенно у него был парабеллум с лазерным прицелом. Лопен смутно представлял себе древнее огнестрельное оружие. Наверное, что-то громоздкое и убойное. Встречая вторую ночь на необитаемой планете, Лопен хихикнул, припомнив старшую сестрицу с ее присловьями, навроде: «на новом месте приснись жених невесте». Переезжали они с родителями часто. Откуда она выкапывала смешные словечки? «Тоже из подобных книжек про удачливых попаданцев», — подумал неудачливый попаданец и заснул. Приснилось ему такое, что он подскочил затемно, слетел с жесткого ложа, напрочь позабыв, где он и что он. Врезался в шалашную стену, расцарапал лицо и выпал наружу. — Мама дорогая, — испуганно прошептал Лопен. Он нашарил в неверном предрассветном мраке свой рюкзак, отхлебнул воды, плеснул на ладонь и промыл глаза. Потом пристроился отлить за ближайшим деревом, смущенный нехилым стояком. Кого, кстати, стеснялся-то? Самого себя? Своей правильной половины? А в голове все крутилось кино пять-дэ, что снилось ему. Серые лапы мельтешат перед носом, мышцы гудят, земля подрагивает: преследователь все ближе, настигает, настигает, настигает, слышно чье-то дыхание. И запахи: потоки, реки, ручьи и тонкие струйки ароматов, сплетающие свою карту, ведущие своим путем. И азарт. Увести как можно дальше этого «преследователя», на самую душистую полянку, обернуться и завалить. Потому что это игра, сладкая игра. «Кажется, зря я фэнтезюху вспоминал перед сном», — подумал Лопен. В воображении завертелись картинки знакомства с оборотнями. Почему оборотни? Лопен понятия не имел, но сон плавно перетек в фантазии, которые скрасили предутренние часы полудремы и долгой, неспешной дрочки. Окончательно проснувшись, попаданец полежал, слушая птичьи трели, вздохнул, понимая, что кроме собственных рук любить ему некого и пошел мыться. Река приняла попаданца дружелюбно. Хищники, если и были, не спешили им закусить, небольшой пятачок песка на берегу и на дне посреди скользкого ила тоже весьма порадовал. И Лопен решил остаться именно тут. Дней через десять он построил почти шале. То есть хижину-коробочку из жердей с крышей и дверями. И как бы полом. Еще дней через десять, если не врал электронный календарь «колобка», он поймал себя на том, что жалуется полевому анализатору на то, что срок лазерной эпиляции подошел к концу, и он не представляет, что делать со щетиной. Прошел месяц на новой планете. Лопен решился поднять «колобка» чуть не на орбиту и отослать сигнал «SOS». Заодно рассмотрел снимки поверхности Земли-2, как он называл про себя свое обиталище. Она была очень похожа на Землю. До трясучки. До инфернального страха, что он на родине, только в далеком прошлом. Один. Совсем и абсолютно. В который-то из дней Лопен, засыпая, почувствовал себя лежащим на покачивающемся надувном матрасике посреди бескрайнего океана. Стоит шевельнуться, слетишь с ненадежной опоры и пойдешь ко дну. А если не шевелиться, то просто постепенно погрузишься в бездну, медленно и неотвратимо. В животе похолодело, руки-ноги отнялись, воздух в легких разом закончился. Лопен судорожно задергался, безуспешно пытаясь сделать вдох. Широко распахнутые глаза не видели ничего. Где-то в самой глубине сознания он понимал, что это иллюзия, паника и прочая заумно названная научная лабуда, а тело решило иначе. Он сто раз облился потом и пересчитал звездочки в глазах, когда треснулся локтем о плохо зачищенную деревяшку пола. Боль от «электрической» косточки прострелила до мозга, вымела липкую паутину из головы, обессилила и выжала окончательно. Лопен полежал, сотрясаемый гадкой липкой дрожью, потом кряхтя перевалился на живот и пополз подраненным жуком к реке. Вода была теплее ночного воздуха, попаданец сел на дно, погрузившись по плечи, слушал чивканья и шуршание из леса и не хотел выходить. Но пришлось. Мокрое белье, в котором он тут рассекал постоянно, холодило кожу. Лопен стоял по колено в реке, когда ему пришло в голову, что быстро помереть — не самый плохой выбор. Зачем длить агонию? В темном лесу кто-то насмешливо затявкал-закашлял. Лопен почувствовал взгляд. Ноги ослабли, и он плюхнулся в воду в туче брызг. Депрессивные мысли улетучились, как и не было их. Он пристально вглядывался в темноту. Сверкнули золотые глаза, светлый силуэт мелькнул на фоне его хижины, стукнула легкая дверь. Лопена аж подбросило, и он помчался, загребая воду, путаясь в траве, к своему убежищу. Дверь была заперта. Сам же и приспособил хлипкую с виду застежку из деревяшек и куска ремня. — Эй! Ты кто такой? Это мой дом, — возмутился Лопен, от потрясения заговаривая на чистом русском, а не на интерлингве. — Было ваше, стало наше. Кто не успел, тот опоздал. А вот те шиш, — насмешливо пропел вроде как мальчишеский голос на нечистом русском. Акцент был странный, но попаданец так обалдел, что пропустил это мимо ушей, как мелочь, не заслуживающую внимания. — Откуда язык знаешь? Эй, пацан! Ты тоже один на этой сраной планетке? Открой, мне одеться надо, подмерзаю. — Лопен заприплясывал. Ночной ветерок выхолаживал мокрое тело. — Ничего она не сраная! — рассердился захватчик. — Шуруй откуда пришел, раз прохлопал имущество, лопоухий. Комплимент своим выдающимся локаторам Лопен проигнорировал. — Да я бы с удовольствием. Пошуровал, — он попробовал на вкус новое для себя слово. — Только корабля у меня нет, выки… высадили меня и улетели. А я вот… В домике зашуршало. Похоже, незнакомец осматривал скромное имущество попаданца. Потом скрипнул ремень запора, и дверца распахнулась. В ночной тьме рассмотреть пока удалось только тонкий силуэт. Ростом захватчик был не ниже Лопена, а у того были все положенные для срочной военной службы сто восемьдесят сантиметров. — Ты бог? — в мальчишеском голосе было восхищение. — Я — Лопен Ивашкин, приятно познакомиться, — сказал Лопен. Переодеться в сухое хотелось нестерпимо. И выпить горячего… Бинго! — Предлагаю разделить трапезу, то есть выпить какао на брудершафт, мнэээ. — Бурдер что? Ох, простите. Темная фигура отступила, приглашая попаданца в собственную хижину. И попасть еще глубже… Лопен шагнул внутрь, задел больным локтем что-то твердое из амуниции захватчика, отчего волна приятного мускусного запаха резко перестала иметь значение. Он зашипел, потирая руку. — Я включу свет. Не пугайся, — на всякий случай предупредил Лопен. Колобок не подвел, синеватая подсветка от него зачернила тени и сделала лица рублеными масками. — Как тебя зовут? — Давид Лискин, Клан Красной руки. Парень ощутимо дернулся, но не отвел глаза. Лопен про себя хихикнул — ишь, уставился, не то мужиков голых не видел, не то трикотажного белья. Он запрыгнул в походный комбез, провел ладонью от паха до горла, застегивая одежду, повесил майку с трусами на специально для того сделанную жердинку. Потом взял с полки две кружки, банку с какао — последнюю и единственную — хотел подцепить пальцем пачку галет, но промахнулся. А этот Давид так и стоял столбом, глядел, не отрываясь, своими узкими темными гляделками и даже не убирал с лица волнистую прядь, выпавшую из высокого хвоста. А она явно закрывала обзор. — Подержи-ка. — Лопен пихнул в грудь Давиду все, что держал в руках. Тот отреагировал как надо, подхватил правильно, ничего не уронил. Лопен взял самодельный котелок с водой и кивнул на выход. — Костер разожжем снаружи. — А теперь рассказывай, Лискин из клана, сколько вас, кто вы, как давно живете здесь. Я уж думал, что планета совсем необитаема, готовился робинзонить всю оставшуюся жизнь в гордом одиночестве, — голос все же дрогнул. А в животе запорхали бабочки. Не те, что предвещают большое и светлое чувство, другие. Кстати, подготовленный костер Давид переложил совершенно наглым образом и разжег какой-то стукающей фиговиной. Лопен не стал возражать. Судя по дикарской одежде — неужто домотканой? — местный лучше разбирался в примитивных технологиях. — Мы все произошли от летающих богов, сошедших на Твердь, — торжественно начал Давид. Он сидел на скамеечке — такой же, как у хозяина, — по другую сторону костра. В желто-оранжевых отсветах пламени стало видно, что он абсолютно рыжий и при этом скуласт и узкоглаз, как азиат. Лопену такое сочетание понравилось, цвет глаз только никак не получалось рассмотреть. Адская расовая смесь произошла на Земле давно, еще когда началась массовая колонизация найденной Земли Обетованной. А уж когда выяснилось, что во вселенной кроме землян живет, плодится и расселяется по планетам множество ксеносов, то на внутриземельные национальные разборки все положили огромный болт и сплотились перед лицом гипотетической угрозы. Были несогласные, если Лопен правильно помнил курс всеобщей истории, так они давно разбежались блюсти расовую чистоту по дальним планетам. — Сияющий Огонь сделал сто по десять оборотов вокруг Тверди, и потомки богов остались одни. Плодились они и размножались, пока не начали ссориться между собой за лучшие пещеры со слезами гор. Ушедшие Боги рассердились на народ свой и наказали за жадность. Гора обрушилась и погребла старейшин и самых злых людей, — между тем вещал Давид. Лицо у него было вдохновенное, видно, что просвещать чужака ему доставляло удовольствие. — Народ божий стал совсем мал и беспомощен. Сильные женщины взяли на себя бремя власти, поделили на кланы и увели в долины для счастливой жизни. — И много в твоем клане Красной руки человек? — Много, — гордо ответил Давид и пять раз сжал и разжал кулаки, растопыривая пальцы. — Понятно, — загрустил Лопен, невнимательно слушая самовосхваления дикарского племени. Похоже, он наткнулся на выродившийся анклав древних националистов. Или просто шахтеров-нелегалов, добытчиков драгоценностей. В любом случае, добраться до Земли они ему не помогут. Как бы не стать тут местным божком или прогрессором на час. Из достижений цивилизации с собой только «колобок» и немного знаний в голове. — Бог Лопен, а почему у тебя такая темная кожа? — неожиданно спросил Давид. — И что означает твое имя? За что ты отвечаешь? Лопен чуть не выронил драгоценную баночку с какао. Но справился с собой, насыпал в кружки точно отмеренные дозы, залил кипятком, протянул за знакомство. — Вот так у нас принято чокаться. Это очень древний обычай, позже расскажу. А на брудершафт… Хм. Мы вроде уже на «ты». Распробуй сначала. Вкусно? Давид сделал опасливый глоток, почмокал губами, глотнул еще и еще, замычал довольно. — Насчет кожи, — вздохнул Лопен, решив пропустить божественное обращение. — На Земле, откуда родом я и твои предки, Давид, жили три основные расы: черные, белые и желтые, условно говоря. Жили-поживали, воевали, изредка скрещивались. А потом вышли в космос, встретили чужих, еще более чужих, чем черные для белых или белые для желтых. И как-то прежние распри показались мельче самой мелкой букашки. — Попаданец хлопнул себя по щеке и показал сплющенный трупик. — Вот такими незначительными. Давид перегнулся через почти погасший костер, схватил Лопена за руку и вгляделся в убитое насекомое. Лицо у него стало комически-серьезным. — Это даотик. Очень значительное племя! Тебя много кусали? Они? Даотики? Лопен дернул плечом, почесал щеку. — Не знаю. Летают, покусывают. Вот на Атредсе мухи кусачие, у-у-у. А это так, мелочь. А, про кожу не договорил я. В моих предках все расы, такая каша — словами не передать, только шифром в генокарте. Не смотри так. Про генокод я позже расскажу. А вот язык родной мне родители, можно сказать, завещали. Заставляли учить, дома только по-русски говорили, а я злился, зачем мне это? Кто же думал, что земляка встречу на чужой планете? — Земльяк, — немного коряво проговорил Давид. — Смешное слово. Стой! Он стремительно перехватил руку Лопена, взлетевшую прихлопнуть очередного, как его, — даотика? — на лбу. — Хорошо, ты им понравился. Потерпи и перестанут кусать. — Э? — вытаращился Лопен. Нет, единение с природой, может и хорошо, но не до такой же степени! — Им нужно знание о тебе, — непонятно пояснил Давид. — Сон уже был? Он щелчком сбил со лба окостеневшего Лопена насекомое. Даотик с низким гудением растворился во тьме. Попаданец только глазами повел, провожая барражирование крылатого монстрика с полным брюшком его, Лопеновой, крови. — Ничего не понимаю, — с тоской признался он. — При чем тут сны и комары? То есть даотики. — Они — даотики, понимаешь? Да-о-ти-ки, — терпеливо, как капризному ребенку или идиоту, повторил Давид. Понятнее не стало. — Подвинься, — Давид вдруг оказался рядом, умостился на маленькой скамье, обжег теплом бедра. — Лопен, ты сделал две завалинки, потому что ждал меня? Лопен снова завис. Единственная мысль, закружившая метель в мозгу, была: «Парень ебнулся от одиночества. Его тут, поди, младенцем оставили» — Это называется скамейка. Две штуки сделал, потому что захотелось. С одной на закат смотреть, с другой на восход, — пояснил он тоже и интонацией усталого воспитателя подготовишек. — Завалинка — это что-то другое, совсем древнее. — А у нас это называется завалинка, — упрямо повторил Давид. — Если один живешь, а делаешь две, значит ждешь кого-то. — Логично, — вынужден был согласиться Лопен, чувствуя себя персонажем комедии абсурда. Скамейка-завалинка была короткая, как раз для двух поджарых задниц. Вот только плечи не помещались, горбиться не хотелось, нормально распрямиться не получалось. Лопен неловко развернулся, заводя левую руку чуть за спину Давиду. Именно в этот момент местный решил отзеркалить движения попаданца. Странно, что носами они не столкнулись, а вот губами… Лопен как будто заговорил с ним на безмолвном, постанывающем наречии, понятном во всех мирах. Губы у Давида оказались сладкими от какао, нерешительно-вопросительными и мягкими, а язык шустрым и любопытным. Лопен поплыл на волнах возбуждения. Руки исследовали такое подходящее тело, путались в незнакомых одежках, которых было слишком много. Зато Давид не зря подглядывал за переодеваниями. Зашарил ладонью прицельно — думал, если провести сверху вниз по облитой комбезом груди попаданца, тот обнажится. Лопен усмехнулся в жаркий рот, куснул за подбородок. — Вот так надо. Индивидуальная настройка. Положил кисть Давида поверх своей и проехался по собственному телу, прогибаясь в пояснице. Комбинезон развалился надвое. Лопен высвободил плечи. — А в твоих балахонах я не разбираюсь. Может, ты сам? Хотел внимательно рассмотреть, как снимать допотопную одежду, в которой наверняка хитроумно и необъяснимо называется каждая деталь. Ну и на обнаженку полюбоваться, а там было на что… Любимый типаж. Мальчишеский… Паническая мысль о нежном возрасте будущего любовника — фу, Лопен терпеть не мог это слово — канула, не родившись. Давид как-то ловко подхватил его и отволок чуть не на руках в домик, уронил на «кровать», сдернул комбез и принялся разоблачаться сам. Темнота не была кромешной, но после подсветки костра ослепила, пока белое тело не загорелось тонким маяком. Лопен только сморгнул. А потом вполне себе тяжелый и горячий Давид накрыл его собой и время пропало. Проснулся Лопен, еще помня кусочек сна, в котором сияющий белизной силуэт тянулся к небу, складывался пополам, перетекал в четвероногую фигуру и мчался, сыпя звездами по темному небосклону. Сунутая под голову правая рука затекла, на левом боку что-то тяжело лежало, а в шею сзади кто-то тихо дышал, ероша волоски на затылке. Лопен шевельнулся, открыл глаза и в первую очередь увидел даотика на своем локте. Тот выдернул хоботок из кожи — ведь самое нежное местечко нашел на сгибе, сволочь — и сыто взлетел, виляя толстым красным брюхом. Место укуса зверски зачесалось, поэтому легкий зуд в междупопии и томную вялость в мышцах можно было смело игнорировать. Но вот чей-то, хотя понятно чей — Давидов стояк, бодро воткнувшийся в поясницу, нельзя было не заметить. Лопен с утробным урчанием потянулся, яростно почесал локоть и развернулся. — Давид, ты хоть совершеннолетний? — с замиранием сердца спросил он. Слишком гладкая кожа без следов щетины, только тонкие улыбчивые морщинки у губ. Взгляд темно-синих узких глаз, понимающий и даже снисходительный, прибавлял, правда, лет пять сверх надуманного. — У меня двое детей, двойняшки трех лет. Повезло, что не пришлось выполнять долг дважды. Старшая Мать с пониманием относится к сексуальным предпочтениям, — выдал он как будто заученный текст. — Я совершеннозимний. У нас так говорят, когда видел две по десять зим. В голове у Лопена бумкнуло. — Дети? — тупо переспросил он. — Клан должен жить, а тебе тоже придется отдать долг, — пожал плечами Давид. Он уже сидел и смотрел весело сверху. — А я знаю, что значит твое имя. Сейчас помоемся и пойдем завершать начатое в одно место, — загадочно добавил Давид. Лопен покраснел. Вернее, побурел. С его кофейной кожей было только так. — Щекотку следует причислить к пыткам и запретить законом, — буркнул он под ехидное хихиканье. — Я не знаю, зачем мама выкопала эту древнюю нелепость, если только сделала анализ и посчитала, что генов гаитянских предков больше. Или уши виноваты. Давид уже откровенно расхохотался. — Зайчонком в детстве не называла? Ну не могла же она знать, что ты вырастешь в ебл… озабоченного кролика? — Называла, — кивнул Лопен и дернул себя за мочку оттопыренного уха. — Здесь водятся кролики? Зайчики? Лисы? Откуда ты знаешь названия? — Водятся. Но не такие, как в книгах. Из книг знаю, откуда еще? Вставай, пошли в речку. Холодная роса бодро поджигала пятки, ускоряя бег до берега. Вода поутру была теплее воздуха, и Лопен с удовольствием нырнул. Давид стрелой вонзился в воду рядом. Лопен видел его сквозь бирюзовую толщу воды. Потом они вынырнули и превратили рутинную помывку в детский сад на выгуле. С борьбой, тучей брызг и идиотским гоготом на всю округу. Лопен с трудом зафиксировал гибкого Давида, прижал его руки к туловищу. Но подозревал, что тот просто поддался. — Ну ты даешь. А щекотаться нечестно, — пропыхтел он. — Змей коварный. — Я лис, — ухмыльнулся Давид. Он расслабил мышцы и навалился на Лопена. Если бы не стояли по пояс в воде, без травм не обошлось бы. А так только наглотались воды, распугали речных обитателей и вылезли на берег, пофыркивая и вытрясая капли из ушей. Лопен было прикипел взглядом к длинной, белой спине, но Давид обломал веселье, доказав, что лисы не менее коварны, чем змеи. — Пожалуй, здесь вполне подходящее место, — непонятно объявил хитрый Лискин, остановился, проверяя что-то. При этом он шевелил губами и загибал пальцы, как будто высчитывал загадочные параметры для таинственного действа. Вид у Давида стал до того сосредоточенный, что Лопен нахмурился и тоже застыл на самой кромке воды. И перестал замечать, что они оба в чем мать родила. — А сам ты чист снаружи и внутри, — кивнул Давид, — в смысле, не ел ничего сегодня. Отлично. — Что ты задумал? — подозрительно спросил Лопен. Он с ночи чувствовал себя наивным юнцом рядом с ветераном спецназа. Вроде говорили на одном языке, а каждый о своем. Язык тела подделать сложнее, но... Давид стоял чуть выше, на травянистом склоне и смотрел, как бог на паству. Лопена кольнуло недовольство. Еще вчера кое-кто назвал богом его… Давид сделал три скользящих шага, мгновенно оказавшись рядом, быстро ткнул железным пальцем в ключичную ямку, в солнечное сплетение и на пару сантиметров ниже пупка. — Стань собой. Темно-синие глаза прожгли черепную коробку насквозь, в трех точках полыхнуло болью. Лопена скрючило, воздух куда-то делся, под зажмуренными веками заплясали комарики. Или даотики. Он пал на четвереньки и задышал высунутым языком. — Кха-кха. Открыл глаза. Лапы были серыми. Такого милого, жемчужного оттенка. Лопен увидел рядом со своими — хм, точно своими — лапами голые мужские ступни. Крупные, но изящной лепки. «На ногах тоже бывают длинные пальцы?» — задумался он и потрогал лапкой. Пальцы шевельнулись, сверху донесся смешок. Лопен задрал голову и уставился на подросшего Давида. А его член с яйцами с такого ракурса выглядели устрашающе. — Крупный зайчик, — нагло ухмыльнулся Лискин и потрепал Лопена по макушке не нагибаясь. «Я — зайчик???» — мысленно завопил попаданец. Изо рта вырвалось: «кха-кха». — Прости, что так резко. Словам бы ты все равно не поверил, да? — Давид сел на корточки, поймал морду обалдевшего зайчика. — Я сейчас тоже обернусь, и мы побегаем. А потом, когда я сделаю вот так, повторишь за мной и обернешься человеком. — Проклятый наставник три раза стукнул пальцем по носу. Лопен обиженно потер нос лапой, засмотрелся на свои немалые когти и чуть не пропустил превращение Давида. «Ой ничего себе!» — хотелось завопить вслух, но вышел снова кашель. Давид кувыркнулся вперед через голову. И на четыре темные лапы встал уже идеально рыжий лис. Он насмешливо разинул пасть, вывалил язык и покрутил пышным хвостом. Игриво. Кажется. Скакнул с места вбок, еще раз, тявкнул и помчался вверх по склону в лес. Лопен, не раздумывая, рванул за ним. Бежать оказалось легко и упоительно. Огненный хвост маяком мелькал между стволов, завлекал, манил. А после взял в плен, и они снова покатились кубарем в море трав и старой листвы. Лис не всерьез кусал, пытался подмять под себя. Зайка совершенно всерьез чуть не распахал тому брюхо крепкими когтями задних лап. Перепугался до усрачки, не к месту вспомнил, что он вообще-то человек, и запутался в четырех конечностях. Неуклюже подполз к раскоряченному лису и принялся виновато зализывать длинные царапины на белом животе. Все заячье тело блаженно зазвенело. От вкуса крови ли, от тихого поскуливания лиса или от желания особо тщательно отполировать языком меховые шарики между раскинутых лап. — Ур, ниже, еще ниже, ах-а, — услышал Лопен внутри головы. — Чего? Ах ты симулянт! — возмутился он. Отпрыгнул. Лис тут же встал на все четыре, качнулся. И выглядел растерянным. — Я тебя слышу. — И я тебя. Если проговаривать каждую букву, — подтвердил Лопен. — Голос не такой. — Это мысли. Да ну, бред. Так не бывает, потому что никогда, — зайка свернулся калачиком и по-кошачьи прикрыл нос лапой. И зажмурился. — Все. Я в домике. До завтра не беспокоить. — Лопен! Ты чего? Это же прекрасно. Я только слышал бу-бу-бу, что так бывает, но очень-очень редко бу-бу-бу. Сказки же старики у костра баяли бу-бу-бу. Про истинных, — Давид бубнил в голове и бубнил. Уши, свернутые руликом, нисколько не защищали от этой фигни. И только на слове «истинные» зайку-Лопена подбросило. Он вспомнил ту книжку про попаданца. Помимо приключений с превращениями там была большая светлая любовь до гроба и дальше. Потому что на попаданческую задницу нашлась истинная пара!!! Все это попахивало каким-то извращенным принуждением. Типа «нравится-не-нравится-а-трахаться-захочешь-прибежишь». Еще и на других не встанет, ыыыы. «А других и нету. В радиусе пары парсеков точно» Эта мысль оказалась самой оформленной, а потому пробилась сквозь бурчание Давида. — А? — он остановил монолог. Лопен встопорщил меховую шубку, воинственно поставил топориком уши и приготовился сражаться за свою поруганную независимость. В голове воцарилась каша. Он одновременно с сожалением думал о том, что секс был хорош, так хорош, что можно поверить в ненормальные байки, а вот в животном виде трахаться стремно и вообще, он на Землю хотел. Хотя встретить на чужой планете посреди бескрайних просторов подходящего партнера — все равно, что напороться на новенький, заправленный коскар в трущобном квартале Рио. Из разряда совершеннейшего бреда или сказочек для скучающих в долгом полете механиков. — За-а-айка, — вкрадчиво прошептал в голове лис. — Я тебе не зайка! Меня зовут Лопен! — рыкнул серый заяц. — Что в переводе и означает "заяц". Кро-о-оличек. Еще шаг, и лис примирительно положил голову на крепкую серую шею. — А теперь… — Я не собираюсь трахаться с животным! — Да я не о том. Спокойно! Ну тихо ты, дай объясню. Лис вцепился в холку, пресекая побег. — Прикольно, рот занят, а говорить могу, — воскликнул Давид почти с эмоциями. Мыслеречь перестала казаться Лопену механическим голосом искина. И он не стал вырываться. — Что еще? — Перекинуться обратно просто. Кувырок назад через голову. Как в книжных сказках. Я понятия не имею, почему так. Если только над даотиками есть кто-то более разумный. — Вот отсюда подробнее. И отпусти уже мою шею, — вежливо попросил Лопен. Лис кашлянул, потер лапой пасть, отплевываясь от шерстинок. А заяц решительно совершил кульбит, оттолкнувшись мощными задними лапами. — Уйбля! Лис насмешливо заперхал. Лопен распрямился и покачивался на одной ноге, болезненно поджав вторую. Лесной мусор оказался беспощаден к голым человеческим ступням, разбалованным обувью. — А я только хотел сказать, чтобы ты подождал. Торопыга. — Я тебя слышу! — вслух отозвался Лопен. Лис озадаченно сел на задницу. И пока он пребывал в ошеломленной задумчивости, Лопен на цыпочках, осторожно лавируя меж шишек с иголками, подобрался вплотную и исполнил свою мечту. Потрогал невероятной пушистости хвост. И всего лиса до кучи. — Нравится? Мысленный вопрос застал врасплох. Шерсть была достаточно жесткой, не как у кошек. Рукам в ней было горячо. Лопен дернулся. — Нравится, — с вызовом ответил он. — Давай ты снова станешь зайкой, и мы добежим на звериных лапах до дома. Расскажу про даотиков, — голос в голове опять потерял краски. Лопен уже сто раз пожалел, что оказался голым и босым посреди леса. Хотел было разом обернуться, но взгляд вовремя напоролся на пресловутые шишки, веточки, микрокустики. Поэтому он вздохнул, аккуратно опустился на четвереньки, игнорируя насмешливое покашливание лиса, расчистил ладонью небольшое пространство перед собой и неуклюже повторил кувырок Давида. Спину обожгло болью, и он успел испугаться, что ничего не вышло. Но деревья стали выше, мелкая растительность ближе к глазам, а зрение — наконец-то сообразил — изменилось. И звуки с запахами бумкнули разом в голову. Лопен запрядал длинными ушами и услышал реку. — Вот это да! — громко подумал он. — Что? — Вода шумит. Нам туда? — Нос надежнее, — с превосходством произнес в голове Давид, опустил голову книзу и потрусил, наверное, обратно по своим же следам. Правы оказались оба. Да и река, и дом на берегу были не столь уж далеко. — Как мало человеку надо для счастья, — задумчиво протянул Лопен, когда они уже опять мирно посиживали у костра. — Пожрать вовремя, прикрыть чресла, крышу над головой желательно иметь. Что еще? — А как же любовь? — ощутимо напрягся Давид. — Давай философию оставим на потом? Рассказывай про даотиков. И какое отношение они имеют к оборотничеству. Ведь имеют же? Давид сразу же сделал значительное лицо, выпрямился и заговорил, как сказитель: — Когда Старшие Матери увели народ наш в долины, стали случаться небывалые болезни. Многие умерли от влажных хворей. А потом случилось Первое Превращение. Имя Ивана Исагуро и пары его Давида Мелешко внесены в хроники! Да, меня назвали в честь первопредка, — сбился с торжественной речи Лискин, смутился и продолжил, — они первыми обрели вторую натуру. Люди испугались, когда увидели бурого волосатого зверя вместо обычного парня, пытались убить его. Но одна из женщин остановила Клан и велела наблюдать и не прогонять перепуганного медведя, если он вернется из леса. Он ведь и сам испугался неожиданного оборота. В это время в другом Клане произошло то же самое. Только там молодой воин обратился в рыжего зверя с пушистым хвостом прямо во время тренировки. Они — медведь и лис — встретились в гиблом лесу и помогли друг другу стать собой. Имена зверей нашла в книге Старшая мать нашего Клана. Постепенно все люди стали двуликими и наступила Эра слияния с Твердью. Прошли годы и люди догадались, что даотики собирают кровь для того, чтобы дать человеку себя. Лопен сосредоточенно вырезал ложку из заготовленной и подсушенной деревяшки. Ему лучше думалось, когда руки заняты. Давид вещал, используя пышные обороты, углублялся в непонятные теологические дебри. А Лопен думал о том, что маленькие насекомые, наверное, собираются в рой-мегамозг. Ему представилась чудовищно смешная картина. Колыхающаяся серая масса висит в воздухе, гудит, как маршевые двигатели коскара, складывается в огромное лицо, которое корчит рожи, заводит глаза под лоб и изрекает с задумчивым видом: «Лопен, говорите, значит будет зайкой! А кто у нас любит заек больше всех? Конечно, лиса! Ищем ближайшую, упс, а тут лис мимо пробегает, пусть будет лис, фигня вопрос, у нас полная толерантность. То есть мне, высшему разуму, глубоко чихать на ваши половые признаки. Ап-чхи». Рой распадается, даотики летят искать новую жертву или просто пожрать. Должны же они элементарно питаться, а не таскать генетический материал на анализ? Кстати, а куда таскать? Лопен хмыкнул. Давид обиженно замолк. — Какие у него ловкие пальцы, — услышал в голове Лопен. Клюкарза*, до сего момента плавно выгребающая стружки из будущей ложки, вылетела ракетой и смахнула кусочек кожи с указательного пальца. — Фшш, — прошипел Лопен, роняя под ноги свое рукоделие. Он даже до рта не успел донести пострадавшую конечность. Давид оказался быстрее. И рот его был горячее. Лопена мурашками продрало до самых пяток и волоски все дыбом встали. — Если мы теперь еще и картинки в головах друг друга будем видеть, нам пипец, — проговорил он неверным голосом. Картинки были до того непристойными, что в паху стало тесно и захотелось немедленно содрать комбез, который за каким-то чертом он натянул, смести одним махом многослойные одежды Давида и повторить все, что было ночью. И добавить сверху. Незанятая рука, такое впечатление, сама цапнула Давида между ног. Лискин в ответ замычал, дернулся вплотную, засосал пострадавший Лопенов палец чуть не до горла. Все. На этом время снова замедлилось. Пульс грохотал в ушах, как древняя воздушная повозка «самолет», тело плавилось и перетекало в другое тело. Непонятно было, где он, Лопен, кончается и начинается Давид, люди они или животные. Ясно было только, что это хорошо. Настолько, что хочется снова и снова. Только силы потом куда-то делись и догорающий закат погладил потную спину последним теплым лучом. — Если я немедленно не пожру, сдохну во цвете лет, — проворчал Лопен. — А если ты с меня не слезешь, я примерзну к траве, — еще более ворчливо отозвался Давид. — Может, докатимся до речки, не вставая? — Я тебя даже пну, чтоб катился быстрее. — Не переживай, все будет хорошо, и мы поженимся, — великодушно предложил Лопен. На самом деле эту фразу, передаваемую по наследству из дальнего далека, обожала его матушка. На мгновение взгрустнулось. Увидит ли он родителей когда-нибудь? Но радость, звездочками вспыхнувшая в узких глазах Давида, его неуверенная улыбка, кольнули в прямо в сердце. — Пойдем, окунемся, — Лопен вскочил, вздернул на ноги Давида, потянул его к воде. — У меня банка тушенки есть. Последняя. Отметим это дело… — Ты же зайка. Обернись, травки пожуй и будешь сыт, — невинно предложил Лискин. Лопен чуть не захлебнулся теплой ночной водой. — А что, так можно? — Травоядные говорят, что да. — Давид серьезно кивнул. Потом не выдержал, заржал так, что эхо прокатилось над темной рекой. Костер пылал, делая ночь совершенно черной. Плыли запахи, от которых слюна копилась во рту. Лис и заяц в человеческой ипостаси жадно ели. Давид, сквозь благодарное чавканье, обещал научить охотиться на мелкую живность, похожую на мышей, и крупных жирных птиц. Строил планы на совместное житье и визит в Клан для знакомства. — Я знаю, чем буду заниматься, — объявил Лопен. — Ну, кроме перечисленного. Мне не дает покоя мысль, что даотиками кто-то управляет. И решает кому стать оборотнем и каким, кому нет. Надо разобраться, у меня любопытство зудит. Не верю, что на Твердь никто из космического содружества не заглядывал! Неспроста планету не прибрали к рукам, ой неспроста. — Почему не заглядывали? Ты про богов? — Кого? — не понял Лопен. — А, в смысле с неба приходящих? Ты же меня тоже богом назвал. — Да. Я был маленький, когда был огненный знак в небе, а потом приползло много змей, — сообщил Давид. — И? — Мы их съели, — Лискин облизнулся. — Вкусные, жаль быстро кончились. Лопен только было хотел возмутиться кровожадными замашками аборигенов, как произошло историческое событие. Очень знакомый гул прокатился вдали, и яркая дуга перечеркнула небосвод. Взрыва и сотрясения не последовало. Лопен вскочил. — Видел куда он приземлился? А! Ты же не понял. Направление утром вспомнишь? Место, где дуга воткнулась в землю? То есть Твердь. Давид уверенно кивнул. — Еще боги прилетели? — азартно спросил он. — Они самые. Так, туши огонь и пошли спать. Нормально, как люди, под крышей! Все завтра, все завтра. Никуда они не денутся. «Как успеть? И местного бога найти и залетных не упустить. Неужто разумная планета???», — думал Лопен, совсем позабыв о мыслеречи. Давида он надежно прижимал к себе. «Ты хочешь отобрать их корабль? Уйдешь?» — тоже мысленно спросил Лискин. «Размечтался. Но транспорт нужен. Я, может, тоже хочу тебя с роднёй познакомить» Лопен заснул с довольной улыбкой. Столько дел, столько дел… Скучно не будет. --------------------- *Клюкарза — инструмент для резки по дереву. Похожа на сильно выгнутую стамеску, для того, чтобы удобно было резать углубления.