Просто Рон

Когда Гарри отправился вместе с Гермионой в Австралию, чтобы помочь ей с поисками родителей, я сначала места себе не находил. Конечно, я сам отказался сопровождать Гермиону: здесь, дома, нужна была моя помощь. И все же это не мешало мне корить себя за то, что я вновь бросил их. После этого ужасного года, проведенного вдали от семьи, я больше не хотел снова исчезать. Поэтому остался в Англии: помогал маме по дому и Джорджу в магазине, но в основном участвовал в восстановлении Хогвартса. Тогда-то мы и сблизились с Невиллом. Мы часами разгребали мусор, левитировали камни, убирали пыль и кровь. Восстанавливался замок слишком медленно, как будто бы сопротивляясь нашей магии, и с каждым днем мне все больше казалось, что мы не успеем к началу учебного года. Я готов был работать даже по ночам, но Макгонагалл строго запретила работать допоздна: по ее мнению, мы запросто могли схлопотать магическое истощение. Лето в том году выдалось жаркое: мы ходили мокрые от пота, а вечерами, после тяжелых работ, купались в озере. Невилл выглядел счастливым и свободным; а я молчал — говорить мне было не о чем. Невилл же говорил обо всем на свете: о растениях, об обитателях Запретного леса и озера, о бабушке, о судах над пожирателями, о битве, о годе, проведенном в Хогвартсе под властью Кэрроу, даже о Снейпе. Однажды Невилл сказал: — Рон, ты был героем. А я пожал плечами — я вовсе не считал себя героем. Гарри и Гермиона — да, они были героями. А я… я был просто Роном. Когда я слушал Невилла, рассказывающего о пытках Кэрроу, я знал наверняка: я сам бы не выдержал этого кошмара. Я всегда боялся боли, и я не смог бы сопротивляться, не смог бы сражаться, не смог бы вынести всего этого. Это Невилл, а не я, был героем. Это Невилл противостоял Кэрроу, это Невилл возглавил Отряд Дамблдора, это Невилл убил змею. А что сделал я? Сбегал от опасностей, ссорился с Гарри и Гермионой, был бесполезен в поисках крестражей. Нет, я не был героем. По ночам я неизменно просыпался от кошмаров; в моих кошмарах Гарри и Гермиона погибали, а я стоял на их похоронах. В моих кошмарах меня пытали пожиратели, а я не мог это остановить. В моих кошмарах я сходил с ума. Просыпаясь, я долго сидел на кровати, пытаясь выровнять дыхание, потом падал на спину и пялился в темный потолок своей комнаты в Норе. В такие моменты мне отчаянно хотелось сделать какую-нибудь глупость: закричать, заплакать, сломать что-нибудь. Но я просто крепче сжимал кулаки и заставлял себя ни о чем не думать. В одну из таких ночей я не выдержал, вылез из кровати, чувствуя, что больше не засну, и уселся за стол. Подумал, достал пергамент и перо, замер на мгновение, а потом написал: «Привет, Невилл! Я вовсе не герой. Я бросил Гарри и Гермиону, когда мы пытались искать крестражи. Вернее, Гарри и Гермиона пытались. Я же был абсолютно бесполезен. Рон». Письмо я, конечно, не отправил. Просто закрыл глаза и представил лицо Невилла, когда он его прочтет. Он бы смутился, попробовал бы меня оправдать — Невилл всегда был слишком добр ко всем, даже к тем, кто этого не заслуживал. Нет, Невиллу не нужно это читать. Но я почувствовал облегчение, когда написал эти строки. С тех пор так и повелось. Просыпаясь по ночам от кошмаров, я брал перо и писал Невиллу письма, которые никогда не отправлял. «Привет, Невилл. Сегодня мама ругалась на нас с Джинни за недостаточно хорошо вымытую посуду. Никогда не думал, что скажу это, но теперь я счастлив, когда мама ругается. Рон». «Привет, Невилл, Папа слишком много работает, мне кажется, он так пытается забыть обо всем, что случилось. Я тоже иногда пытаюсь забыть. Я закрываю глаза и представляю голос Фреда у себя в голове. Я представляю смех Джорджа. Но когда я пытаюсь представить их вдвоем, я не могу: я вижу только тело Фреда и его распахнутые глаза, в которых больше никогда не будет смеха. Рон». «Привет, Невилл, Сегодня я впервые видел, как плакал Билл. Я вернулся в Нору рано, а там был Билл. Он стоял, опираясь на стол, и плакал. Я застыл как дурак и не знал, что мне делать. Не мог его окликнуть, потому что не знал, что ему сказать. Потом он обернулся и увидел меня. У него был такой взгляд… не знаю, как описать. Ты знаешь, со словами у меня не очень. Так вот. Он меня обнял. Билл вообще-то не любит обниматься. Но он меня обнял и сказал, что рад, что я жив. Я тоже рад. Но помню, как Билл сначала разозлился на меня, когда я пришел к нему, бросив Гарри и Гермиону. Никогда раньше не видел Билла таким злым. А тут он стоял и плакал и обнимал меня. Клянусь, это было слишком странно. Рон». «Привет, Невилл, Мы с Джинни выбрались полетать на метлах; она летает круче, чем я, но меня это только радует. Сегодня я чувствовал себя свободным: как будто во время полета все мерзкое во мне исчезает. Наконец-то хороший день. Рон». «Привет, Невилл, Я писал, что вчера был такой хороший день. Но сегодня день просто ужасный. С самого утра идет дождь, и мама плохо себя чувствует. Я остался с ней, и весь день слоняюсь по Норе. В голову так и лезут воспоминания, и мне приходится сжимать кулаки до крови, чтобы не расплакаться. Я был таким дураком в детстве, меня так раздражал мой дом и даже моя семья. Я был отвратителен. И самое ужасное, что я уже ничего не могу исправить. Рон». «Невилл, Иногда мне кажется, что я так больше не могу. Сегодня я снова вспоминал, что Гарри и Гермиона уехали в Австралию. И вновь расстроился, потому что понял, что очень сильно скучаю по ним. Нет, я вру. На самом деле, я сегодня жутко на них разозлился. Я так хотел, чтобы они вернулись, но они все не возвращались. Думаю, они любят друг друга. Наверняка любят. Я представляю, как Гермиона утешает Гарри после его кошмаров, они обнимаются, а потом целуются, наверное. Не знаю. Не хочу думать о них. Но не могу не думать о них. Сегодня ночью все никак не мог заснуть; сердце колотилось очень сильно, и мне хотелось… нет. Нет, не важно. Я ничего не сделаю. Мне просто… просто нужно отложить перо и постараться уснуть. Рон». «Привет, Невилл, Вчера я был ужасен. Так злился на Гарри и Гермиону. Во мне слишком много злобы. Во мне слишком много всего. Я бы хотел избавиться от этого внутри себя, но я не могу. Хорошо, что маме стало получше и я могу вернуться обратно в Хогвартс. Когда мы с тобой помогаем восстанавливать замок, я чувствую себя намного лучше. Мне нравится, когда ты что-то рассказываешь: тогда мне кажется, что не было никакой войны, не было никаких смертей, не было ничего. Как будто все по-старому, как будто общаешься с хорошим другом, и у вас впереди вся жизнь, и вы будете в порядке. Когда мы купаемся в озере, когда мы смеемся, когда ты ворчишь, что я туплю и у нас что-то не получается. Ты такой живой и такой настоящий. Хорошо, что ты никогда этого не прочтешь. Мне было бы слишком стыдно — я отвратительно сопливый тут, да? Рон». «Привет, Невилл, Я думаю, почему Джинни никогда не спрашивает про Гарри и Гермиону? Может, они ей пишут? Наверное, так и есть. Только странно, что она совсем не злится на них. Она ведь любила Гарри. Наверняка ей очень больно. Я должен с ней поговорить об этом, но не хочу. Не хочу, чтобы она решила, что я опекаю ее, и опять обиделась. Рон». «Привет, Невилл, Перси сказал, что Министерство выдало мне орден Мерлина. Понятия не имею, за что. Я ничего не сделал, только следовал за Гарри. Это-то я всегда умел, верно? Рон». «Привет, Невилл, Сегодня ночью мне впервые приснился кошмар не про Гермиону или Гарри, как это всегда бывало. А про тебя. В этом кошмаре ты был в больнице Святого Мунго и смотрел сквозь меня. А еще протягивал мне упаковку от шоколадной лягушки — почему-то на ней было мое изображение. Во сне я громко кричал, но ты меня не слышал и только улыбался так странно, будто был где-то совсем не здесь. Я так испугался. Я так хочу, чтобы эти сны прекратились. Рон».

***

Думаю, что со мной что-то не так. Когда сегодня Невилл предложил полетать на метлах, я чуть не присел от удивления. Неудивительно, что он засмеялся от одного моего вида. Потом сказал, что не боится битв, пожирателей и смерти, но почему-то боится летать! И что это глупо (хотя я не думаю, что это глупо). Конечно, я согласился! Я летал лучше Невилла; но он быстро научился. Кажется, ему даже начало нравиться. Это было здорово. А потом я предложил полетать над озером. Невилл согласился и мы рванули к воде. Были наверное где-то на середине, когда Невилл подлетел совсем близко ко мне и толкнул меня. Я мог бы удержаться, но от неожиданности отпустил руки и рухнул вниз. Там и высота-то была совсем не большая, но я все равно больно ударился о воду. Там было глубоко, и я провалился на пару метров. А потом закрыл глаза и почему-то подумал: а что, если я не выплыву? Я не хотел выплывать. Я вспомнил четвертый курс: нас ведь тогда под водой целый час держали! Правда, мы были в отключке. Но я все равно помню, как мы с Гарри выплыли на поверхность. Я в первую минуту запаниковал: не сразу сообразил, где нахожусь, стало так страшно, как будто появились дементоры, и я совсем не знал, что мне делать. Но потом увидел Гарри — как всегда сосредоточенного Гарри, серьезного Гарри, боевого Гарри — и сразу как-то собрался, понял, что ничего страшного не происходит, что мы со всем справимся, мы же вместе. А сегодня, на озере, когда Невилл столкнул меня в воду, и я слышал его веселый голос и смех, и потом меня поглотила вода — я чувствовал, что я один, и что я не справляюсь, и что я умру здесь, потому что не хочу выплывать. А потом рядом раздался громкий всплеск, и кто-то схватил меня за плечи и вытянул на поверхность. Невилл продолжал держать меня, выглядел взволнованно и говорил что-то, но я едва ли мог разобрать слова. Он был мокрый, с красными от воды глазами и с таким праведным гневом в этих самых глазах, что я не удержался от глупости. Я поцеловал Невилла. Мерлин всемогущий, я поцеловал Невилла. Потом я подумал, что обязательно надо рассказать об этом Гарри. Ведь мой поцелуй тоже был мокрым. Потом я подумал, что я дурак, потому что Невилл мне не ответил. Я отстранился и понял, что не могу уплыть. Так и замер с ним рядом и смотрел, как у него меняется выражение лица. Я должен был извиниться или сказать хоть что-то, но я не мог, только смотрел на него и даже не думал о том, что он сделает. А он просто обнял меня. Не знаю, в воде это было странно. Но он взял меня за плечи, притянул к себе и обнял. Я ухватился за него, чувствуя, как начинаю плакать. И это было странно и отвратительно: я был мокрый, Невилл был мокрый, а я еще и плакал. Плакал, сидя в озере. Жуть, да? Потом мы в молчании плыли к берегу, и Невилл все время косился на меня, будто бы проверяя, жив я там еще или уже нет. А я и сам толком не знал: а жив ли я? Все это казалось жутким сном. Как будто я в каком-то кошмаре и не могу проснуться. Когда мы вылезли на берег, я просто лег на песок и уставился в небо. День был жаркий, и на небе не было ни облачка. Красиво. У меня от этого неба глаза заболели, но я не хотел отворачиваться, потому что тогда мне пришлось бы взглянуть на Невилла, а мне было страшно. — Прости меня, Рон, — сказал Невилл. Голос у него был тихий и неуверенный, как будто не было всего прошлого года, не было войны, не было смелого гриффиндорца Лонгботтома, убившего змею Волдеморта и возглавившего сопротивление против Кэрроу. Я заставил себя посмотреть на него. Он сидел рядом со мной на песке и выглядел таким несчастным и обеспокоенным, что я сразу же почувствовал себя распоследней сволочью. — Это только мне нужно просить прощения, — сказал я, сев рядом с ним. Голос у меня был охрипший и какой-то больной: наверное, наглотался воды. — Мне не нужно было… не нужно было делать такую глупость. Мне всегда было сложно просить прощения и признавать вину; я вообще не умел делать этого. Но тогда, сидя рядом с Невиллом, мне стало так стыдно, что мне было легко извиниться — мне действительно было очень жаль. А потом Невилл положил мне руку на плечо. Он смотрел на меня мгновение, а потом наклонился ко мне и поцеловал. Я так растерялся — говорю же, дурак, — что не смог ответить ему. Он быстро отстранился и испуганно посмотрел на меня. А я не мог пошевелиться. Что я должен был сделать? Я понятия не имел, почему поцеловал его тогда на озере. Я не знал, чего я хочу. Я был растерян и хотел исчезнуть, чтобы не принимать решения, не делать выбор. Но когда Невилл начал подниматься, чтобы уйти, я схватил его за руку и заставил вернуться на место. Я не знал, что хочу сделать, но я точно знал, что не хотел, чтобы Невилл ушел. И я вновь его поцеловал. В этот раз поцелуй у нас получился немного лучше: немного, потому что я все еще плакал, а еще мы оба были мокрые, и у меня так колотилось сердце, что это, наверное, слышала даже Макгонагалл из своего кабинета. Когда мы оторвались друг от друга, я заметил, что Невилл тоже плачет. Это было так странно и ненормально, что я застыл, вновь не зная, что делать. В то лето никто не знал, что правильно, а что нет. Мы потеряли любые ориентиры и так запутались, что не могли найти выход. Но когда Невилл меня обнял, а я сжал его так крепко, как мог, я подумал, что вдвоем мы справимся. И это было похоже на глоток свежего воздуха после долгого удушья. Потом мы оделись, и Невилл сказал, что проводит меня домой. Это было непривычно, но я согласился — потому что совсем не хотел с ним расставаться. Мы шли плечо к плечу по дороге к воротам, закатное солнце слепило нам в глаза, и в тот миг я был по-настоящему счастлив. Когда мы вышли с территории Хогвартса, я посмотрел на Невилла. Он улыбнулся и взял меня за руку. А я закрыл глаза, сжал его руку в ответ и представил залитую солнцем Нору. Потом трансгрессировал. Дома нас встретила мама. При виде Невилла она заулыбалась, сразу же принялась его кормить и расспрашивать. Я сидел рядом и молчал. Потом заметил, как на меня смотрит Джинни: она стояла у лестницы, не проходя к столу, и смотрела на меня. Казалось, что она видит меня насквозь. Может, так оно и было. После еды мы с Невиллом пошли ко мне в комнату. Он все восхищался нашим домом — совсем как Гарри когда-то — и улыбался, разглядывая плакаты Пушек Педдл на стенах моей комнаты. А потом посерьезнел, сел на кровать рядом со мной и сказал: — Расскажи. Он сказал всего одно слово, но я уже знал, что он имеет в виду. «Расскажи, почему ты поцеловал меня». «Расскажи, почему ты не выплывал сегодня». «Расскажи, чего ты хочешь». «Расскажи, что с тобой происходит». Но я не умел рассказывать — никогда не умел говорить о своих чувствах. Поэтому я просто отдал ему все эти письма, которые никогда не хотел отправлять. Я не знал, что будет потом. Не знал, что он сделает: останется или уйдет. Я бы хотел, чтобы он остался и снова меня поцеловал. Когда он читал, я не мог смотреть на него. Мне было слишком стыдно: за то, что я был слаб, писал всякие сентиментальные глупости и делился этими глупостями с Невиллом. Я мог бы не давать ему этих писем, я мог бы не целовать его, я мог бы не вести его к себе в комнату. Но там, на озере, когда он схватил меня и вытащил из воды, я вдруг понял, что не могу опять струсить. Если я вновь сбегу, если я вновь испугаюсь — я больше никогда не смогу простить себя. Я должен был сделать это, и теперь, сидя рядом с Невиллом, я чувствовал огромное облегчение. Я знал, что сделал все правильно. И даже если бы Невилл ничего не сказал бы и ушел, я все равно стал бы чувствовать себя лучше. Потому что наконец-то перестал бояться. Но Невилл не ушел.

***

Когда Рон после войны вернулся в Хогвартс помогать с восстановлением замка, я был удивлен. Мы много общались с Джинни в те дни, и я знал, что Рон был не в порядке. Он так толком и не пришел в себя после битвы. Джинни рассказывала, что Рон никогда не говорил о Гарри и Гермионе — словно бы их никогда и не было. Потом только, прочитав его письма, я узнал, что он придумал себе, будто бы они уехали в Австралию. На самом деле, он не мог смириться, что их больше нет. Мне было страшно узнать об этом, хотя я и до этого знал, что его сознание было повреждено. Он вовсе не был таким, как мои родители, и большую часть времени он казался абсолютно нормальным. Только молчал очень много, и мне приходилось говорить одному, чтобы как-то заполнить тишину, повисавшую между нами. Не знаю, замечал ли ее Рон. Я знал, что первые месяцы — решающие. Если бы нам не удалось восстановить психику Рона, он бы никогда не стал прежним; потух бы, как мои родители, полностью потерял бы себя. Я не мог допустить этого. Теперь, когда Гарри и Гермиона погибли, а Рон едва выжил, я должен был спасти хотя бы его! И с каждым днем я чувствовал, что мне это удается. Он реагировал на мои слова, иногда даже смеялся, у него почти не было проблем с магией, пусть он и не мог еще работать в полную силу, и из-за этого наши участки замка восстанавливались слишком медленно. Но это было абсолютно не важно, ведь мне вовсе не важно было восстановить замок — я хотел восстановить Рона. Потом, когда я читал его письма, я был удивлен: Рон не считал себя героем! Он не помнил не только про смерть Гарри и Гермионы, но даже про пытки. Он не помнил, что пожиратели пытали его, едва не сводя с ума. Хотя это было, наверное, и к лучшему. Я помню, как испугался, когда Рон не выплыл из озера. Я всего лишь хотел его подбодрить, вновь услышать его смех, поэтому и столкнул с метлы. Я и полетать-то ему предложил только потому, что Джинни рассказывала: Рон был по-настоящему счастлив, когда летал. Но когда он сразу не выплыл, я прыгнул вслед за ним и вытащил его. Он был мокрый и с таким безумным взглядом, что я впервые по-настоящему осознал, что Рон был совсем не в порядке. Он пытался убить себя — конечно, он был не в порядке, черт возьми! А я был просто наивным дураком. Пытался убедить себя, что он поправляется. Пытался верить в то, что могу всё исправить, и не замечал очевидного. Я смотрел на него и отчаянно хотел только одного: чтобы он был в порядке. А потом Рон поцеловал меня. Я так растерялся, что не ответил ему. Да я и не был уверен, что могу сделать это. Как я могу целовать его, если он не в порядке? Что, если он на самом деле этого не хочет? Что, если я сделаю только хуже? Но когда я увидел, что Рон плачет, мне уже было плевать, что правильно или нет. Я просто обнял его так крепко, как только мог, пытаясь утешить. Я не хотел, чтобы он плакал. Пока мы плыли к берегу, я все время смотрел на него, не в силах отвести взгляд, и тогда решил для себя, что я не могу отступить. Только не сейчас. Я был таким трусом почти всю школу, стеснялся, боялся по-настоящему любить. И даже сейчас, когда Рон сам поцеловал меня, я все еще не был уверен в том, что он действительно хотел этого. Но я должен был хотя бы попытаться, да? Поэтому я поцеловал его сам, когда мы были уже на пляже. Он не ответил на поцелуй сразу, но когда я попытался уйти, он остановил меня. И мы поцеловались по-настоящему. Это был мой первый настоящий поцелуй, и я отчаянно хотел, чтобы Рон был в порядке. Чтобы мы оба были в порядке. Чтобы все было хорошо. А потом мы отправились к нему домой, и Рон дал мне те письма. И чем дальше я читал, тем страшнее мне становилось. Рон не помнил ни о чем — и он считал себя трусом. Часть меня хотела просто поцеловать его и попытаться хотя бы на мгновение забыть обо всем, потому что именно этого я хотел больше всего на свете. Но тот я, который был гриффиндорцем, который терпел круциатусы от Кэрроу, который возглавил сопротивление в Хогвартсе, который убил змею. Тот я, который еще на первом курсе знал, что сложнее противостоять друзьям, чем противостоять врагам. Вот этот я знал, что Рон будет в порядке только тогда, когда будет знать правду. Я знал, что ему может быть очень больно. Я знал, что это может навсегда сломать его. Я знал, что это может разрушить то, что между нами было. Но я должен был быть смелым ради Рона — и поэтому я сказал: — Я хочу тебе рассказать кое-что. И поэтому я сказал: — Гарри и Гермиона погибли в битве за Хогвартс. И поэтому я сказал: — Пожиратели смерти пытали тебя заклятием круциатус, и ты чуть не умер. И поэтому я сказал: — Ты был героем, Рон. Потом было, конечно, очень тяжело. Память Рона о тех днях так никогда полностью не восстановилась. Но спустя пару недель я отвел его на могилы Гарри и Гермионы, и держал его, боясь отпустить хотя бы на мгновение. Наверное, мы оба тогда были не в порядке. Рон перестал смеяться, отказывался от полетов, старался не пользоваться магией и очень много плакал. Ему снились кошмары, но я всегда был рядом. Я знал, что я вытащу его. Вытащу его так же, как тогда, на озере. Я знал, что справлюсь — всегда справлялся. И Рон тоже справится — он всегда был сильным. Нам просто нужно было время, но в конце концов, теперь у нас было все время мира.