Асадова читать нельзя

Если бы когда-то, давным-давно, целых три года назад, Роме Пятифанову сказали, что его заденут стихи, глубоко потревожив, Рома Пятифанов — тогда ещё Гроза-Пятифан — сказал бы много чего нехорошего: что он не пидор, во-первых; а, во-вторых, что он на хую вертел эту вашу «литерадуру» в целом. Теперь же Рома Пятифанов был человеком влюблённым, и оттого уже не таким беззаботным, и более тревожным, чем в прошлой жизни, потому что любил он человека не своего круга, и иногда это тревожило его до ужаса. Рома ненавидел ждать, ненавидел неизвестность, а ему было неизвестно и непредсказуемо, как долго Антон Петров сможет его терпеть рядом с собой. Ангелина Левановна, молодая по школьным меркам учительница, терпеливо, с улыбкой цитировала Асадова, строчка за строчкой разбирая его слова с выпускниками. Казалось бы, смысла в этом не было — в этой возне. Но, наверное, был, раз Рома Пятифанов впервые обратил внимание на то, что поэзия заставляет его думать.

«Вот так и встречались: огонь и лед. Она всему улыбалась свету. Его же почти не брала в расчет. Скажет: «приду!» — а сама не придет. Он к ней, а любимой и дома нету!..»

Представил ярко — придет домой, а ему теть Карина в лоб: «Антон гулять пошел с девочкой». Стала дёргаться нога, неслышно отбивая по протертому паркету ритм скачущего из стороны в сторону напуганного человека — или загнанного зверя. Конечно, смысл стихотворения в итоге оказался в том, что, как обычно «чем меньше женщину мы любим» — Пушкина-то Ромка немножко, да знал. Но, тем не менее, его задела не идея, а детали, частное из общего. Огонь и лёд; слова любви и улыбки; снисходительная, но скучающая дама; цветы и письма; звонки. «Царица» против напрасных стараний. Рома просто подумал — а что он вообще делает? Какие вообще он совершает старания? Он произносит слова, но совсем не те, что могла бы произносить та же Полина — он не музыкальный, не складный, не плавный. Антон и не просил его быть складным, но стараться хотелось. Звонки были, но редкие, и в них тоже ничего особенного Ромка не мог сказать. По телефону говорить, как ни странно, было почему-то ещё хуже, чем в реальности. Цветы он… и вовсе не дарил. Да и не мог, наверное. Вот эти все букеты — он нихера в них не понимал. Не знал, даже, какие Антону нравятся. Да и в городе сейчас их было не найти. Только в журналах, на картинках. Заебенно было бы, наверное, подарить Антону журнал «Всё для садовода» — «Держи, Петров, тут такие фиалки-розы нарисованы, закачаешься». * Понедельник был днем, несомненно, тёплым, но для Ромы скорее как дрожжевое тесто, в которое запустил руку (или влез по уши). В школе повсюду мелькали красными точками валентинки в руках девочек постарше, а в классах помладше аккуратно вырезанные открытки лежали на партах, дожидаясь адресатов, пока «анонимные поклонницы» хихикали, сбившись в стайки. Смущенные улыбки сияли в коридорах, и все будто бы хранили общую любовную тайну, будто бы видели друг друга насквозь, и понимающе касались плеч знакомых. Этот новомодный западный праздник прижился в их захолустье лучше остальных, потому что любовь находила больше отклика, чем что-либо другое. Любовь и её превратности, и её глупые, одурманивающие настроения объединяли выпускников, шестиклашек и малышей, а иногда даже растапливали сердца учителей. Рома не думал, что сегодня будет так суетливо. Наверное, ему казалось, что это четырнадцатое февраля происходит бурнее прошлых, потому что сам он тоже стал из тех «влюбленных»; стал частью безмозглой толпы, похожей на мартовских котов. Оказавшись среди моря валентинок, и увидев на парте где-то с десяток для Антона, он сам понял, что, хоть у него и есть какой-то подарок, можно было еще и сердечко идиотское вырезать. Дать Антону то же, что и другие, а потом ещё больше. Дать ему понять, что он может не хуже. Что он самый сильный и в драке, и в соревнованиях за сердце, и что он вообще… вообще не такое уж и чучело. Захотелось по-быстренькому сгрести эту кучку розово-алых картонок и выкинуть в ведро, пока никто не видит, но Сидоров, зараза долговязая, сидел тут, и, раз ему хрен что досталось, приглядывался, как одарили или обделили других. Ромка Сидорова понимал, как никто другой, сам же был злорадствующим гандоном, и знал, что щас начнётся гнусавая песня о принце девчачьих сердец. — Петров! — конечно, крикнул Каланча. — Глянь, какой ты у нас популярный! Роналдо и Джульетты! — Дятел! — гадко захохотал Рома. — Роналдо это футболист! С Джульеттой эт Ромео! — Да какая в жопу разница? — сморщился Сидоров. — Да если подъебывать собираешься, хоть думай, че несёшь, — Ромка осклабился и продолжил ржать, пока Антон растерянно оглядывал кучу бумажек на парте. — От шута до долбоеба один шаг. — А ты нихуево в юморе шаришь? — Каланча скрючился, развернувшись к нему и хмурясь. Рома стиснул челюсти, начиная скалиться уже угрожающе. — А ты, ебать, проверить захотел? — спросил он громко. — Да щас. Ты меня отпиздишь и будешь гордый ходить. Неебаться юмор — по лицу настучать, — Сидоров отвернулся, вскинув нос. Ромка потянулся к нему, взяв за шиворот. Кашлянув и всхрипнув, Каланча откинулся на стуле и чуть не свалился с него. — Ниче, побазарим сначала… — Ром! — Антон тревожно потянул за плечо назад. — Да брось, чего ты. Он же просто пошутил. Ах, да. Точно. Блин, сегодня не получилось бы «сердечки» под глазами Сидорова нарисовать. — Короче, завтра побеседуем. Будет целый биатлон. Как в КВНе, — буркнул Пятифанов Сидорову на ухо. Сидоров оглушено замолчал, обдумывая, а Рома сел обратно за парту. Теперь Петров приник к его уху. — Ромк, ты чего взъелся? Случилось что-то? — шепнул он, слегка касаясь локтем его локтя. Ничем не примечательное движение, но тёплое, заботливое, уж Ромка понимал, насколько. — Нормально все. Подумав секунду, Рома прижался своим локтем в ответ. Едва поднял уголки обветренных губ. — Честн. Антон неуверенно, и не сразу, но отзеркалил маленькую улыбку и опустил глаза в столешницу, глядя на кучу сердечек перед собой. Рома тоже опустил глаза. По телу разливался жар, бил мандраж, и хотелось просто кулаки почесать обо что-нибудь. Наверное, дома об грушу почесал бы сегодня перед выходом. — Тош? — шепнул он, отвлекая Петрова от картонок. — М? — Сегодня вечером можно к тебе прийти? — Рома сжал кулаки под партой. Ногти врезались в потные ладони. — А? Да, конечно, — Антон улыбнулся шире, кивнув. — А что делать будем? — Отмечать. День Святого Валентина, — в горле даже начало сушить. Конечно же, от жажды подраться, ни от чего другого. — Ого! — У Петрова, кажется, даже дужки очков поползли вверх. — Ты же год назад ещё говорил, что это девчачий праздник. — И че? — Пятифанов насупил брови. — Ниче, — Антон снова уставился вниз. И было заметно, что он старается не рассмеяться, пока его щеки алеют. Рома слегка пихнул локтем по ребрам. — Только попробуй заржать, — сказал он. Петров подпер голову рукой, слегка закрывая лицо ладонью, но к началу урока уже, кажется, подзабыл о своём веселье. И пропахший надушенными валентинками день разбавился школьной муторностью, как чай однопроцентным молоком. * Рома любил хвастаться, особенно если было чем похвалиться даже самому себе. Конечно, подарок его был недорогим, зато полезным. И ценным, очень ценным — по меркам Антона, наверное, даже… Блин, у Антона такие штуки уже были, вроде. Но Рома хотел бы, чтобы у него были такие же, только от него. И хотел посмотреть, какими Антон будет пользоваться чаще. Если его подарком, то, может, Асадов был не прав, и сердце «царицы» можно было покорить, не свернув в чужой двор. И, может, не все было так обречённо, как с Полиной… Встретила его Оля. Румяная, и нескрываемо довольная, праздничная, будто был второй Новый год. И, хотя дома никто, кроме Антона, западного праздника не поддерживал, Олечкино счастье было не унять. Хотя Рома и тут сумел сделать тяжёлые засечки по живой радости. — Не может быть! Всем сегодня дарили валентинки! — выдохнула она, вскинув бровки под самую чёлку. — Ну а мне — нет, — Рома усмехнулся. — Меня слишком хорошо все знают, чтоб в любви признаваться. — Ничего они не знают! — Оля вприпрыжку поскакала по ступенькам рядом с ним. — Хотя бы друзья тебе должны были подарить! — Пацаны друг другу не дарят, — Рома усмехнулся. Оля, отказывающаяся раз за разом постигать пацанские устои, сморщила носик. — Поэтому мальчишки и ходят всегда вредные! Вы праздновать ничего не умеете! — сказала она. — Если я вредный, то я тебя сейчас начну щекотать, — буркнул он, и щёлкнул зубами. Олечки и след простыл. Зато Антон показался в дверях в свою комнату. Улыбался опять весело. Сам сверкал голубыми глазищами не хуже своей сестры. Закрыл за ними дверь в комнату и сразу поцеловал в щеку, крепко. Рома поцеловал в улыбающиеся губы. — Заржешь, и я точно уйду, — предупредил он после. — А вдруг я не из-за тебя заржу, — Антон качнул головой, пропуская к кровати, на которой уже был поднос с хлебом и сгущёнкой. Рома немедленно набросился на перекус, но глаз с Антона не сводил, как мог. — Товда френ фибе, а не фодарок, — сказал он, жуя сладкий ломоть, жирно намазанный молоком. — О, и подарок есть, — Антон выбрал какую-то кассету — кажется, опять Астерикса и Обеликса, — и включил, чтоб на фоне просто играло, и иногда отвлекало от неловких мыслей. А у них обоих неловких мыслей сегодня могло быть через край. Наверное, не было бы дома Петровых-старших с Олечкой, обоим было бы легче. Да даже не наверное, а точно. — Тебе правда ничего не подарили? — спросил Антон. — Да ты че, шутишь? Кто б стал? — Рома облизнулся и ненадолго отставил поднос в сторону, на тумбочку. — Это ты всем помогаешь и в принципе лицо у тебя доброе, вот и… — Лицо доброе, — Антон прикусил губу. — Ага, — Ромка не захотел больше тянуть кота за хвост. Потянулся в карман паленых джинс и достал свёрток. — На-ка. Антон развернул ткань и увидел два железных пера, бережно вплавленных в синие пластмассовые ручки. Перья были новые, металлические, одно с утолщением писало, для каллиграфических линий, другое обычное, просто для письма чернилами. Петров же любил писать по-старому, какая-то роскошная придурь у него с этим была связана. И на обеих ручках ещё выцарапано было: «Петрову от Р.» Рома указал на это пальцем. Антон разглядел, погладил, пощупал буквы. — А ты говорил, что не романтик, — улыбнулся он. Пятифанов вздохнул трепетно — фух, понравилось… — Я их беречь буду. Вздох облегчения застрял в горле. — Писать ими не будешь? — Рома не сумел скрыть разочарования. — Да у меня же ещё старые есть, — Антон улыбнулся, явно тона не заметив, и поднялся, чтобы на Роминых глазах положить два пера в дальний ящик стола, где у него лежало все новое — все то, что не использовалось в ближайшем будущем или не трогалось вовсе, а хранилось, как пресловутая память. Ебаная память. Сборник для пыли, как Ромины медали за юношеский разряд по боксу.

«Он ей восхищенно цветы дарил, Она — с усмешкою принимала. Он о любви ей своей твердил, Она — снисходительно разрешала».

Роме захотелось вернуться обратно на урок литературы и вырвать из учебника эту страницу, чтобы потом на глазах Левановны бросить её, скомкав, в мусор. Потому что нельзя такое писать. И разговаривать об этом тоже нельзя. Даже Ромка не стал бы так унижать. — Ты чего? — спросил Антон. Рома поднял потемневшие глаза на мгновение. И заметил, что теперь-то Петров понял, что что-то не так. Не то чтобы Антона что-то могло сильно тревожить. Такой он всегда был невозмутимый. Как настоящая королевна. И, наверное, услышав причину, опять посмеялся бы, не взял бы в расчёт, не принял всерьёз. А это было серьёзно. Рома никогда так серьёзно не относился к этому прежде. В дверь постучались. — Да? — отозвался Антон. Из-за двери показалась светлая растрепанная голова — Оля заглянула внутрь, тоже взволнованная. — Я Роме отдать хотела кое-что, я навязываться не буду! — поспешила сказать она. — Да чего ты так, мама же это несерьёзно тогда… — Антон смягчил тон. — Нет, мне все мальчишеские эти ваши все равно уже не интересны, — Оля покачала головой. — Я отдам и пойду, у меня там хотя бы «Тарзан» на диске, а «Астерикса» я уже всего пересмотрела. — А чего отдашь-то? — Рома попытался вспомнить, что он ей давал. В последнее время ничего, вроде. Оля вскинула подбородок, гордая, все равно уверенная в своей правоте, и, сделав к нему два шага, протянула сердечко из тетрадной бумаги. Не просто вырезанное, а сложенное, прям оригами настоящее. Совсем не «лягушка», и не кораблик, а вот эта девчачья магия. — Это и валентинка, и закладка в книжку, — гордо сказала она. — Чтоб у тебя тоже обязательно было! Всем должны дарить валентинки, потому что любить надо всех!.. И-и полезная, как ты любишь! Рома не сумел не улыбнуться, хоть в душу ему до сих пор будто кошки гадили. — Спасибо, — сказал он. — Правда, спасибо, Малая. Оля зарделась, и опустила покрасневший нос. — Принеси мне бумагу. Я тебе тоже кое-что подарю, — Рома ухмыльнулся. У него тоже были свои козыри в рукавах. Не абы какие, а тузы. Если уж у него вечер испортился, надо было хотя бы Олечкино волнение погасить. — У меня есть, — Антон взял из стола стопку испорченных бесконечными акварельными пробами альбомных листов. — Такие сойдут? — Ага, — Рома кивнул. — Ты иди, Оль, это сюрприз потом будет, договорились? — Только ты до девяти мне подари! — попросила она. — До восьми подарю, — пообещал Рома. — Беги, чтоб я быстрее начал. Оля, вздохнув, послушно убежала, хлопнув за собой дверью. Пятифанов слез на пол, и положил перед собой лист бумаги с наброском кривой скамейки, пытаясь вспомнить, как собирать. — Ром, так… что случилось-то? — Антон присел рядом, напомнив о скребущем в груди разочаровании. — Я что-то не то сделал, да? Ты от меня подарка ждал? — Пф, мне не нужны подарки. Глупый праздник. Это я… просто так подарил. В городе купил на выходных, подумал че ждать… — Рома поджал губы. — Пизди больше, — холодно заявил Петров. Рома, мгновенно растеряв напускное спокойствие, поднял взгляд. Если уж Антон начинал так разговаривать, то все — допизделся и впрямь, значит. — Давай уже правду мне, ты знаешь, как я это все не люблю, — заявил Петров непререкаемым пионерским тоном. — Я по-хорошему хочу… Я ж тебя люблю, ты ж знаешь. — Не знаю, — буркнул Ромка. Потом поджал губы. — Да, блядь. Не знаю… Если ты уже сейчас мои подарки в стол прячешь, в Москву и вовсе не повезешь с собой, наверное. В Москве явно перья получше продаются. — Ты что несешь? — Антон нахмурился. — Хочешь сказать, мне твои подарки не дороги? Рома хотел каркнуть: «ДА», но промолчал, скрипя зубами. Сложил «лягушку» — из альбомного листа плотная получилась. Стал вспоминать, куда дальше загибать… — Дурак ты, — Антон взял из стопки себе один лист, тоже что-то стал сворачивать. И приговаривать: — Я такие красивые перья портить не стану. Я ими буду на вступительных рисовать, я ими письма буду писать, причем тебе же. Записочки твои любимые. Рома хотел бы улыбнуться, да не мог. Смотрел на Антона, как осознал сам, боязливо, и… с бабской надеждой. Насупился снова, постарался не краснеть. Глупый он был, да, ну что поделать. Не позориться же до конца. У Антона очень ловкие были пальцы. Рома это знал не понаслышке, видел, и ощущал на себе, и сейчас в этом убеждался снова — Петров за десять секунд сделал то самое сердечко, еще лучше, чем Олино. Понятно было, что ее явно не теть Карина этому научила. Потом поднялся, пошел к столу, достал одну из тех самых ручек, нашел чернила, стал возиться. — Тошка. Я тебя просто… люблю, — сказал Рома ему в спину. Хрупкие лопатки Петрова словно расправились, как крылья. Он ласково усмехнулся, дописал что-то, и, вернувшись, протянул Роме большое сердце из альбомной бумаги, даже с розовым акварельным пятнышком слева — почти как на покупной валентинке. «С праздником, мой хороший». Только бы не зашмыгать. Только бы не зашмыгать. Ромка стыдливо шмыгнул носом. — Спасибо, — сказал он слегка хрипло. — Ромка, я не могу просто привыкнуть, что для тебя подарки прям много значат. Но они и для меня много значат, твои — самые дорогие. Честно. У меня ничего дороже них нет. Как в Москву переедем, в общагу, я их на видные места разложу. Соседи не поймут, а родители не увидят, и буду любоваться. И перьями твоими пользоваться, они очень красивые. Пишут легко, как по маслу идут… Ты ж мой принц, Пятифанов, самый настоящий. Царевич. Пятифанов обнял его, уже улыбаясь. Царевич, значит. М-м-м, вон оно как… Приятно было. Очень приятно. Почти уже спокойно. — Антох. — Ну что ты? — Да в Москве, просто… В Москве наверняка подарки и получше найдутся. И ребята получше будут. Повнимательнее меня. Только я, если что, круче них могу, ты еще просто не знаешь… Петров хлопнул по спине, как нашкодившего ребенка. — Ты фигню не неси. Я тебя не за подарки люблю, глухарь ты лесной, — усмехнулся он ему на ухо, а потом поцеловал в висок. — Ты мне сам по себе дорог, забыл, что ли? — А если тебе кто-то начнет стихи читать, и цветы дарить? Подснежники. — Да хоть цветочки аленькие, я на немецком изъясняюсь, что ли? Антон отстранился, деловито хмурясь. Впрочем, терпение он еще не потерял. Рома улыбнулся шире — то ли нервно, то ли довольно… И сообразил! — Ой, ща. Погоди. Выпустил Антона из рук, вспомнил, как сворачивать, как загибать. Развернул, дунул снизу, получился бутон. Скатал из обрывка бумаги стержень, твердый и тонкий, всунул в отверстие для продува, и сияя хвастливым взглядом, протянул Петрову бумажный тюльпан на ножке. На лепестках были зеленые пятна краски, голубые, на верхушке и вовсе виден был закатно-оранжевый — разноцветный тюльпан Антону уж точно никто не подарил бы. Обнимая Ромку одной рукой за талию, Тоша протянул руку, аккуратно взял за бумажную ножку. — Ромка… Ты не Царевич, ты Данила-мастер. Первый парень на деревне… И на Москве. Пятифанов хохотнул. — Не загадывай, больно уж ты самоуверенный. — А ты больно неуверенный!.. — Антон снова ненадолго нахмурился. — Понапридумывал себе, не люблю я его, видите ли! Подарки мне его не важны!.. — он осторожно прижал тюльпанчик к груди. — Ты иногда такую чушь несешь, аж стыдно становится… — Люблю тебя просто, — Рома повел плечом. — Это все этот… Асадов, блядь. — А ты Пушкина читай. Евгения Онегина. Чтоб знать, как глупить не надо, — Петров потянулся, чтоб поцеловать в губы. Рома подумал, что надо бы как-нибудь Лермонтова почитать, батиного любимого. Чтоб уверенность вернулась. Впрочем, она и так, кажется, немного окрепла. Чем чаще Антон целовал, улыбаясь, тем больше и крепчала.