Ноябрь в Вердене

Одри медленно идет вдоль реки. Маленький городок растворяется в сиреневых вечерних сумерках. Порыв ветра, взметнув волосы, оголяет шею и бежит по телу прохладной волной мурашек. Непроизвольно поёжившись, девушка плотней запахивает просторное кашемировое пальто. «У тебя такие холодные руки», — скользит в сознании знакомый голос. «Скоро зима», — подсказывает память ее давно забытый ответ. Теплые губы в далеком прошлом касаются пальцев, перецеловывая каждый бледный до синевы ноготок. Облаком пара дыхание окутывает сцепленные ладони — маленький островок теплоты в огромном холодном мире. Спустя много лет каждые осенние заморозки будут бередить ее душу жаром этих поцелуев, небесной лазурью взгляда из-под опущенных ресниц и взметнувшимся над плечами шарфом, когда он уходит не обернувшись. «Что бы дал мне этот взгляд, даже знай я, что он последний?» — вцепившись в металлическую ограду речной набережной, она смотрит не вдаль, а вглубь себя, в который раз оставляя вопрос без ответа. И крутится бесконечная карусель горького далекого счастья, перемолотого в верденской мясорубке. — Теодора! — резкий крик заставляет Одри обернуться. Полная женщина средних лет хватает за руку веснушчатую девчушку, почти выскочившую на дорогу под красный сигнал светофора. Девочка болезненно кривится от крепкого материнского захвата и надувает губки в ответ на взрослое раздражение. А Одри улыбается — столь привычному течению жизни там, где, кажется, еще вчера оборвались тысячи других. Девочка оборачивается и ловит обращенный на нее взгляд высокой незнакомки. Не задумываясь, ребенок морщит нос и показывает чужой тете язык. Одри весело улыбается. — Теодора! — сурово одергивает мать. — Спасибо, — одними губами шепчет Одри, и ноябрьский ветер подхватывает с губ облачко пара. Воздух Вердена поглощает тепло дыхания, растворяя в вечности простую благодарность за неизменное течение жизни и свежесть наполняющих ее мгновений. «Спасибо, что был человеком, когда вокруг звенела битва чудищ, за то что жил, когда кругом была смерть. За тепло на кончиках пальцев, прогревающее до глубины, — думает она и уже вслух произносит: — Спасибо, Лоуренс. В маленьком кафе с видом на реку интерьер, кажется, не менялся уже сотню лет. Перекинув пальто через руку, у стойки бара Одри изучает меню. Вышедший из глубины помещения мужчина средних лет приветствует ее: — Добрый вечер, мадам. В это время суток только напитки и десерты, кухня уже закрыта. — Кофе и коньяк, месье. Большего мне и не нужно. Мужчина понимающе улыбается, наливая в округлый бокал тягучую янтарную жидкость. — Лучший выбор для промозглого ноября. Говорят, такой холодной осени Верден еще не знал. Одри задерживает проницательный карий взгляд на широком открытом лице. В чертах собеседника едва уловимо сквозит что-то близкое и знакомое. Призраки прошлого вновь забираются под кожу и колют остротой воспоминаний. — Ты слишком красива для умной женщины, — смеется Лоуренс в самое ухо и прикусывает мочку. — Что за дурацкие стереотипы?! — она шутливо отталкивает его, упираясь ладонями в обнаженную грудь. Но мужчина лишь сильней прижимается, покрывая поцелуями шею и опускаясь все ниже. — Красавицам не дают прохода, и однажды все их мысли дельные и пустые начинает занимать какой-нибудь перспективный хрыч. И вот уже в обмен на руку и сердце он получает не только стройную фигурку и смазливое личико, но и контроль над разумом и жизнью. У дурнушек, напротив, больше времени для размышлений и роста. — Потратить всю себя на одного мужчину — невероятно тоскливая и скучная перспектива, — она заглядывает в смеющиеся голубые глаза, устремленные на нее с округлых холмов груди. — Прогрессивная мисс предпочла бы, чтобы мужчина был не один? — и вновь она пытается отстраниться, но сильные руки обнимают талию, а губы требовательно скользят по телу все ниже и ниже. — Лори, ты передергиваешь мои слова! — возмущается она, но голос звучит притворно и томно, выдавая нарастающее возбуждение. — Это тоже кажется тебе тоскливым и скучным? — последний слог на выдохе обжигает внутреннюю сторону бедра и собеседник замолкает, целуя глубоко и страстно самую нежную плоть. — На такой контроль над разумом я согласна, — она выгибается навстречу ласкам, запуская тонкие пальцы в его растрепанные каштановые кудри. Первый глоток обжигает горло, возвращая в реальность. — Лет сто назад было холоднее, — тихо замечает Одри. — Наше заведение как раз основали в начале прошлого века, сразу после Великой войны, — подхватывает диалог бармен, — по легенде первый владелец сам восстановил разрушенное взрывом здание, раньше здесь был... — Гостевой дом, — продолжает Одри. — Да-да, маленькая гостиница, — удивленно подтверждает мужчина, — хозяин со всей семьей погибли во время артобстрела. А новый владелец почему-то захотел купить именно эту землю, хотя дома по соседству почти не пострадали. — Возможно, у него были на то личные причины? — звенит дверной колокольчик и Одри резко оборачивается на звук, разочарованно выдыхая при виде почтенной пожилой пары, привычно садящейся за столик у окна. Она мысленно одергивает себя, но здесь, в этом маленьком городе, в этом старинном кафе все не говорит — кричит о нем, все глубже погружая в пучину воспоминаний. Кажется, вот сейчас он выйдет из-за угла и быстрым шагом, держа руки в карманах небрежно расстегнутого пальто, пойдет ей навстречу. — Мадам проницательна, — в голосе мужчины появляются заученные интонации опытного экскурсовода, — невеста месье Баркли погибла во время сражения. Оба были военными журналистами. Вне себя от горя он ушел из профессии и построил кафе на месте гостиницы, где когда-то был счастлив с возлюбленной. Наше заведение носит её имя «Эйвери». «Фамилию», — поправляет Одри про себя — Слишком много потерь — любимая женщина, любимое дело. Говорят, он был лучшим журналистом своего времени, как мог такой талант перестать писать?! — Вы вновь зрите в корень! — довольный собеседницей бармен наклоняется ближе и доверительно шепчет, — а он и не перестал. Много лет назад мой отец, наводя порядок на чердаке, нашел записи деда — несколько чемоданов листов, отпечатанных на машинке. Он завещал мне их издать, но всё недосуг — то времени нет, то ещё какие причины находятся. Одри сжимает ручку кофейной чашки до побелевших костяшек пальцев. — Вы их читали — его записи?! — она боится, что вопрос звучит слишком громко, слишком заинтересованно и чересчур лично. Но, по правде, ей плевать на это — главное услышать ответ. — Только часть, мадам, только малую часть. Стыдно в этом признаваться, но я так погряз в современности, что не нашел возможности уделить внимание своему предку. — Вы потомок Баркли? — но Одри не удивлена, только отмечает линию губ и выступающие скулы, ямочку на подбородке и поразительно одинаковый чуть ироничный изгиб бровей. — Он мой прадед. Спустя шесть лет после окончания войны он встретил местную девушку, завел семью. Появились и выросли дети, а потом… — Началась вторая война, — девушка делает большой глоток коньяка. — … и спустя двадцать лет мира Лоуренс Баркли опять взялся за перо и отправился на передовую военным корреспондентом. Его последнее письмо жене висит вон там на стене, возле портрета. Одри вскакивает резко, не заботясь о реакции собеседника и стремительно пересекает зал. С черно-белой фотографии на нее смотрит постаревший, но не утративший благородства мужчина, тот с кем она давно ведёт внутренний диалог, чьи прикосновения помнит её тело, чей удаляющийся силуэт отпечатался последним счастливым воспоминанием её оборванной войной жизни. Вновь и вновь пробегает она глазами строки на пожелтевшей бумаге, но незваные слёзы застилают глаза, не дают уловить смысл. А в далёком солнечном дне развевается над открытым окном тонкая кисейная занавеска, и, полулежа на кушетке, девушка наблюдает за склонившимся над исписанными листами мужчиной. — Это лучшее, что я читал за последнее время, — и она чувствует как заливает щёки румянец гордости и смущения, а он тем временем продолжает: - однажды, Теодора, ты станешь известной, а простые парни вроде меня будут искать твоего совета. Ты будешь звездой крупного журнала со своим личным кабинетом, в дверь которого я робко постучу, вернувшись с очередной войны. — Может быть, тогда не будет больше войн? — она мечтательно представляет себе редакцию в центре Нью-Йорка и кабинет с большим панорамным окном на город. — Пока есть мир будут и войны, — Лоуренс устало откидывается на спинку стула и серьёзно смотрит на неё, — зерно вражды заложено в каждом из нас. Дай ему благодатную почву, и мы готовы возненавидеть ближнего за то, что он богаче или красивее, успешнее или благороднее, темнее или светлее, выше или толще, пьёт пиво, а не вино, танцует вальс, а не мазурку. Мы проклинаем друзей за отличные от наших политические взгляды и готовы расстаться с близкими из-за одного неверного слова. Мы точно звери готовы когтями и зубами защищать свою нору от чуждых традиций, религий, языков. И даже в любви видим угрозу и подозреваем предательство. Наш страх первобытен и потому вечен, он родом из холодных пещер, за порогом которых нашим предкам мерещился ужас в каждом шорохе огромного враждебного мира. И стоит сильному и крепкому крикнуть «ату его, ату!», как обязательно найдутся более слабые, кто поддержит его, побежит следом, лишь бы не остаться одному в холодном мраке отверженных. И победившие расскажут свою правду, а побеждённые затаят обиду, чтобы вновь взрастить в себе семя вражды. — Получается, мир обречён… — Он был таким всегда. Задолго до тебя и меня. Но я верю, и твои статьи помогают мне в том, что каждый из нас лелеет в душе и росток добра. Сохрани эту способность — видеть лучшее в людях и без пристрастной злобы судить о происходящем. Я сказал тебе в первую встречу, что женщине не место на войне. Но правда в том, что никому из нас тут не место. И всё же — если бы не ты, здесь было бы совсем невыносимо. Лоуренс подходит и садится на корточки у кровати. Его грустные глаза смотрят в самую душу: — Есть изрядная доля иронии в том, мисс Эйвери, что мы готовы простить миру все ужасы и жестокость за глоток внезапного счастья и краткую радость любви…