Грошовая сюита

Всего и надо, что вчитаться, — боже мой, Всего и дела, что помедлить над строкою — Не пролистнуть нетерпеливою рукою, А задержаться, прочитать и перечесть.

      Мне жаль не узнанной до времени строки. И все ж строка — она со временем прочтется, И перечтется много раз и ей зачтется, И все, что было с ней, останется при ней. Юрий Левитанский

      Раннее воспоминания, блик в дрожащих мелованных ресницах, одно из тех ярких пятен, которое не сразу сморгнёшь: он плетёт косичку толщиной с мизинец на волосах брата. Скрюченные детские пальцы перебирают и перебирают пряди, отпускают нужную, находят лишнюю, распускают начатое и берутся за пасмо шелкопряда с похвальным усердием. Временами он не нарочно дёргает отставший волос, и тогда брат держится молодчиной, не ойкая, не дёргаясь, а шумно втягивая воздух. Прямой по струнке, он выпытывает, может ли попробовать изобразить что-то на волосах Рекса, тот в ответ кивает и уже придумывает миллион способов увернуться от последствий своего позволения. Откуда бы ни лезла эта гнильца, она питала его потерянность для общества святых. Природа поскупилась на доброту для него, или источник пересох, и пришлось черпать из колодца криводушия, где вода не иссякает. Отражение — всего лишь отражение, место обитания жалких подражателей; отражение — далеко не лучший способ увидеть себя со стороны. Брат мгновенно переводит ложь на правду (для него они равноценны) и не обижается. Вместо наэлектризованного птенчикового пуха появляется кособокая, наполовину растрепавшаяся косичка. Макс пробует ноготками причёску на прочность, тем самым лохматя её ещё больше. Рекс узнаёт движение, и оно вынуждает его изумлённо прошептать: «Ты рядом. Я всё равно скучаю. Так бывает?» «Бывает, — отвечает Макс, — только ведь это не взаправду, меня же нет рядом». Порез от честности разрастается. «Я устал быть один. Обещал себе, что смирюсь, и почти смирился, но просыпаюсь, понимаю, что ты никогда не постареешь со мной и… я устал», — набухает в голосе жалоба. «Разве ты один?» — спрашивает-поправляет брат и склоняет голову по-птичьи набок. Когда он так делает, любого смотрящего на него не покидает чувство, что он стал оптической иллюзией, что за ним наблюдают под каким-то необычным, разоблачительным углом зрения. Так вот оно как, никакой сложной магии и нет, только фокус, — как бы говорит этот взгляд: прямой, бескомпромиссный. Он не один, в реальности с ним вагонетка сожалений и раскаяния.       Стервятник открывает глаза и у самого носа видит перо, проткнувшее наволочку. Он выдёргивает его, трёт между подушечек пальцев и изучает в утреннем луче, просочившемся в зазор между неплотно задёрнутыми гардинами. От предплечья до голого плеча отпечатались розовые полосы. Отлежал. Подмял во сне руку под себя.       Не припоминает он, чтобы подходил к окну вчера. Стало быть, это сосед потрудился избавить его от слепящего солнца. Успел же, улучил минуту, когда Стервятник утратил бдительность. Почему Ральфа поглотила идея фикс, связанная с чужим комфортом, оставалось загадкой. Уж чем-чем, а внушаемостью тот не страдал. Ведь по сути своей и удобная кровать, и задёрнутые гардины относились к роскоши — не к вещам первой необходимости, но Ральф отдал всё это Стервятнику так, как шлёпают в миску кашу в колонии строгого режима: ничего сверх меры, просто чтобы не откинулся. Концентрированный альтруизм как мотив — смешно слушать. Стервятник рассуждает логически: Ральф был человеком привычки, да не какой-нибудь, а разросшейся до панциря взрослого броненосца; люди такого сорта, как Ральф, не избавляются от человеческой личины из-за нежелания изобретать оправдания для мании контроля. А в случае расспросов можно свалить всё на заботливость или на профессиональные рефлексы: воспитатели, как пограничники, всегда на посту и всегда начеку.       Именно так Стервятник полагает. «Полагаешь?» — и следом птичий наклон головы. Стервятник отмахивается от других возможных объяснений и мысленно морщится: «Не надо». Даже иносказания брата не поколебали бы столь удобную правду. Пока его не начали пичкать рыбьим жиром и таблетками от анемии, опасность не надвигалась — сидела в кандалах, послушная скромница.       С Ральфом они сосуществовали вместе в двухкомнатной квартире с тех пор, как Стервятник взобрался на порог бывшего воспитателя в растормошённом состоянии, и адекватность вкупе с прозорливостью затаились в тёмном углу, не вмешиваясь в ход этого театрального действа. Ральф не поступился принципами, хоть уже давно порвал с миром битых стёкол, раздавленных шприцов и настенной живописи. Он позволил Птице остаться: не то чтобы словами, скорее своим приглашающим непрепятствием. И у них получилось что-то создать, и чем чаще каждый из них задавался вопросом, что именно, тем смазанней и бессмысленней представал график: «Как вы попали из точки А в точку Б».       Они с Ральфом делили быт, размалёванный общими странностями в манере жуткого клоунского грима, на двоих. У них на удивление гладко прошло внедрение в отвергающий их организм. Десяток периодов апатии и три нервных срыва — ещё «гладко». Стервятник не сбрасывал со счетов испорченность его и Ральфа, их непригодность для чистого опыта; как положено, правильно — не для них. Нормальной признавалась вся Наружность («Внешность», однажды её так обозвал Ральф; у него преждевременная любовь к бормотанию под нос). Наружность за бинтами снегов скрывала припухшую от гематом мордашку с сыпью уличных фонарей, коренными и молочными многоэтажками и взглядом капризного, замученного ребёнка цвета весеннего зарева. В марте все немного сходят с ума, кто уж не знает этого. Наружности достаётся больше, чем нюням, жалующимся на погоду, работу и разлад в семейных отношениях.       Ежедневно Ральф просыпается раньше приличий, по-наполеоновски. Стервятник — вот уж точно подлянка-судьба — обладает исключительно чутким слухом, поэтому, отметив, как стрелка подбирается к шести, принимается следить за чужими перемещениями: скрип пружин матраца, шаги в коридоре, хлопок двери, шум воды, снова шаги, секундная заминка — возле зала, то есть комнаты Стервятника. Неравные ставки: «Зайдёт? Не зайдёт?» Конечно же, он пройдёт в кухню. Между хлопком крышки нового чайника — прошлый Стервятник сжёг, но, к сожалению, сделал это случайно, задумавшись, — и бульканьем закипающей воды Ральф успевает покурить. Стервятник наизусть знает эту партитуру. Назвал бы без подсказки, просто в силу цепкой памяти, систему заваривания им чая. Он и сам понимает, как много бесполезных сведений хранит; но это тоже коллекционирование: обсудить виды ядовитых лягушек и вдохновлённо описать их радужные оттенки; рассказать про создателя аэроплана, который разбился на своём же изобретении; переврать старые сказки народов Индии. Впрочем, перечисленное относилось к убийце часов. Стервятник избрал областью знаний готическую поэзию, ботанику, Пруста и яды: летальные и для полётов в небытие. Только последнее применение растения и оставалось камнем преткновения в период четырнадцати месяцем соседства. Шипение и недовольство со смыслом «занимались бы вы своими делами» ударялось о жесткую непреклонность, граничившую с произволом. Во время нарождения конфликта натура Ральфа просилась наружу, со злобой билась изнутри, оставляла трещины на внешнем облике — воплощении беспристрастия. Птица знает: чем ближе к сердцевине, тем горячее. И он мог остановиться. И делал это, смягчаясь.       Исповедуя собранность, Стервятник предпочитает выходить к завтраку полностью одетым. Он теряет четверть часа за наведением лоска, а после проскальзывает в ванную, чистит зубы и ненадолго застывает, хмуро оценивая свой вид в зеркале.       В одежде Стервятника вычурный трагизм уступил мрачной зрелости. Количество цепочек и колец уменьшилось, вороты водолазок стали толще — в каком-то смысле он выглядит взрослее, хотя физически почти не изменился. Он навечно опущен в лучший формальдегид. Только глаза выдают: им не меньше сорока.       «Ты никогда не постареешь со мной…»       — Доброе вам утро, — обращается он к Ральфу. Тот как раз захлопывает форточку после курения; на столе остывает кофе, на плите — гренки, блестящие от масла. — Надеюсь, спалось хорошо?       Ральф кивает.       — Лицо открыл, — констатирует безо всякой эмоциональной окраски, замечая заплетённую и заколотую косу Стервятника. Он принимается открывать банку консервов. — Так лучше. — Пауза, совсем как по ту сторону двери. — Опрятней.       — Вы вгоняете меня в депрессию.       — Плохи дела, Рекс, если о порог твоей впечатлительности уже не споткнёшься.       Вечно выдаёт реплики не по сценарию, как будто стремится задеть. Стервятник тоже умеет издеваться, не прибегая к хамству, но сегодня ему совсем не хочется доводить до напряжения; этот инструмент тонок, на лад выше, на лад ниже — гармония разрушена. Когда с ним так разговаривают, Стервятник боится чего-то: например, что Ральф научился проникать в сны и именно его Макс видел за спиной брата.       — Завтрак на плите, — бросает Ральф, отходя к раковине и шумно опуская в неё почти чистую тарелку.       День очевидностей.       — Спасибо вам.       Ральф оборачивается, и во взгляде его читается подозрение: странная реакция на элементарную вежливость.       — Отдохнуть сегодня, — говорит он с ударением, будто только вспомнил, о чём его спросили, — мне не удалось. Я знаю, что ты не спишь из-за моего режима, но помочь не могу. Четыре часа — моя весенняя норма. Нервы дрянные в это время года, въелось уже.       — Я вас не осуждаю…       — Не юли. Ты не можешь нормально спать, глупо строить вид, что это не проблема.       — …как и вы не осуждали меня зимой, — отчуждённо заканчивает Стервятник. Пора бы им уже учиться именовать все вещи не извилистыми, не искрящими словами, а теми, первоначальными, придуманными до них людьми приземлёнными и мудрыми. Ничего, ничего. Они подождут век — начнут составлять литеры, подождут два — поймут, что значит их порядок.        Стервятник не платит за аренду чужого гнезда. Он предложил, но Ральф отказался с формулировкой, что деньги ему не нужны. Ложь его не как у Птицы — звенящий тамбурин, а скорее как один удар по литавру, после звука которого спорить бессмысленно. Всем бы уметь столь весомо говорить очевидную неправду: в Наружности без денег туго. Стервятник попросил дозволения хотя бы ходить за покупками, раз уж работает из них только один. Надменный смех невольно пробился, когда Ральф протянул ему ключи: «Неужели вы думаете, я не открою вашу дверь?» «Не думаю. Ключи значат, что я тебе позволил». Стервятник принял связку; улыбка испарилась с его губ.       В районе, где расположен дом Ральфа, подолгу плутают нездешние. На игровой площадке (скрипящие «уф-ох» качели да жёлто-зелёная карусель — богатство уличной братии) носятся дети, убежавшие от родителей; незримая власть старших душит их многослойностью одежды и завязками шапки под горлом, ограничивает хватку рук толстыми варежками. Дети, похожие на неповоротливых, шарообразных карликов, скачут в лужах растаявшего снега, спотыкаются и падают, встают и бегут. Они машут руками и тщетно норовят взлететь под гнётом веса шубок. Они до того беспечны и жизнелюбивы, что Стервятнику тревожно и гадко от собственного цинизма до спазмов, салютами разрывающимися по телу; они множатся и множатся, не дают выдохнуть или опомниться. Чёрная аппликация или дыра в оправе обожжённой по краям бумаги, — вот кто он такой, когда стоит, прислонившись к кирпичной стене и наблюдая за потехой одомашненных, откормленных духов ветра. В каком-то роде эти дети тоже изувечены — заботой. Всего пара новых знакомств до того, как их схватят очнувшиеся матери. Всего пара минут до ревущих лиц и сопливых носов, к которым с остервенением тянутся салфетки.       «В мае два и два», — лопотала дочка Рыжего, имея в виду свой день рождения, — с недавних пор она стеснялась картавящей «р», поэтому всячески избегала употребления её в речи. Пушистые брови девочки сошлись; в маленькой голове, без сомнения, творились непостижимые по размаху и важности подсчёты, и она сама не заметила, с каким обречённо-смирившимся вздохом сказала это «два и два». Стервятник невольно вообразил крошечную, сухенькую, не утратившую блеск в седых глазах старушку, которая так же обещает внукам: «После меня вам останется коллекция ракушек, вязание и золотая рыбка». Дочка Рыжего быстро оправилась от возрастного кризиса и через пять минут увлеклась построением башенки из кубиков с алфавитом. Желая перевести занятие из архитектурной плоскости в грамматическую, Стервятник принялся составлять с ней слова. «Давай сложим кое-что. Смотри: Д-Р-У-Г». «Не хочу! Нет, не хочу эту букву!» — и дочка Рыжего, впервые полыхнув огоньком отцовской вспыльчивости, отбросила кубик с «р» в сторону. «Так-так, — улыбнулась Птица. — Очень жаль. Без этой буквы нельзя составить много хороших слов: доброта, мир, радость…» «Я заменю! Заменю!..» «А как же имя твоего папы?» «Он папа — и всё!» Маленькая упрямица не сдавала позиции. Но тут Стервятник нашёлся: «А я — принц? А Ральф — рыцарь? Как же нам быть?» Ротик дочки Рыжего дрогнул. Она повинно сжала губы, затем подползла к одинокой «р», с трепетом, как неоперившегося пересмешника, взяла её и вернула в общий ряд. «Дгхуг», — быстро повторила она и густо покраснела от смущения. Именно в это время к ним заглянул Рыжий и, подмигнув Птице, провозгласил: «Чудесно! Очень красиво, светлячок, папа тобой гордится! Настоящая француженка!»       Из одной швейной обоймы. Ржавые булавки. Хочешь — крепи непотребные плакаты, хочешь — прокалывай тряпичного человечка. Старый друг всякий раз, когда Стервятник приходит повидаться, крадёт его на загромождённую, неряшливую кухню, где они пьют и курят, курят и пьют эспрессо из пластиковых стаканчиков. Кофеваркой Рыжий обзавёлся, а посуду так не купил; заявил, что протестует против бесцельной растраты ресурсов вселенной, — иначе говоря, сознался, что ему лень убивать десять минут на споласкивание тарелок и чашек.       — Да-да, моя дочка — штучный товар, я знаю, — отзывается он, удерживая стакан и сигарету в одной руке. — Но поумерь аппетиты, понял? У нас ещё один на подходе, но это не значит, что я дам её вам на удочерение. Забудь! Не на кукушку напал.       — Я и не помышлял, что ты, — елейно тянет Стервятник. — Кстати, кому это «вам»?       — О-ой, да ладно, вот не надо этого твоего миндальниченья, не первый год замужем.       Птица отодвигается от стола. Самое время прекратить, пока не поздно, но капля из того самого колодца отравляет реакцию:       — Пояснишь?       — Да то, что я, перед тем как с кем-то поселиться, учусь его не забывать при всяком удобном случае. Может, ты посветишь меня в фантасмагорию ваших с Ральфом, м-м, взаимодействий? Ты не подумай, какую бы дичь ты ни травил, я буду на твоей стороне, а не на его, просто мне любопытно, кто из вас первый умрёт от разрыва сердца на почве недосказанности. Я типа начинаю чувствовать себя той подруженцией, к которой сбегают перетереть семейные склоки. Не то чтоб я ни разу не фантазировал о смене пола, но, знаешь…       — Я совершенно, — произносит Стервятник, — не понимаю, о чём ты.       — Ты боишься.       — Абсолютно ничего.       — Это был не вопрос.       — Глупей ничего не слышал.       — А меня?       — Какого из?..       — Сам знаешь, — буркает Рыжий, и его острая обида ощутимо, но пока играючи проводит наискось: от уха до кадыка.       Стервятник понимает, что при неверной реакции ссоры будет не избежать. Он делает шаг назад, и его осеняет, что можно изъясняться без выдумок.       — Уже меньше. Клянусь, что меньше. — И он не кривит душой: его страх отстаёт, как мясо от кости, когда вечера с Ральфом проходят в атмосфере почти идиллической. Ничего не значащие разговоры о прошлом, о настоящем и никогда — о будущем.       Стервятнику говорят про мужество, про потерянные родные берега, про прощение и — почему-то — про новую татуировку: в ней узором сплелись невнятные даты, раскрошившиеся имена, чайки на скалах и волны. Стервятник не любит слова «потребность» и «зависимость», потому что они означают привязь. Он поровну состоит из первого и второго, и именно это приводит его в неистовство; остаётся откупаться словами «шалости» и «забавы ради». В вечер, предшествовавший гостям, его опрометчиво и грубо схватили за запястье, от чего с кожи ещё долго не сходил отпечаток браслета-цепочки. Потерял терпение — потерпел поражение. Ральф сорвался и удержал его — без всякого на то права — от зелья. При другом раскладе он бы никогда так не поступил, но долгий рабочий день, головная боль (не зря он хмурился) и учтивая насмешка Стервятника высвободили в нём ярость: «Слушай меня внимательно, Рекс. Слушай и запоминай: пока ты был в Доме, ты мог травиться чем угодно. У тебя были свои методы и оправдания. Но сейчас — поимей совесть. Пойми ж, в конце концов, глупый мальчишка, в этом доме ни у кого нет ни сил, ни времени нянчиться с тобой!» «Вы странно себя ведёте», — с невинным удивлением ответил Стервятник. Непобедимая чертинка внутри ликовала. Впрочем, калёный гнев быстро швырнули в воду. Рука Ральфа разжалась. «Как знаешь», — звучало ещё холодней, чем до вспышки. Стервятник покрутил запястье, разминая. «Конечно, знаю, — ответил он. — Этим мы с вами и отличаемся». При дурных обстоятельствах Ральф дотрагивался до него первым. А при хороших? Были ли у них вообще такие моменты, когда касание могло бы служить утешением, способом выказать расположение или понимание? В одном Рыжий оказался прав: гербарий недомолвок между соседями занял все страницы всех книг.       Стервятник по-прежнему сохраняет за собой выбор, однако чем больше он думает об этом, чем ясней ему становится: слишком поздно строить заново, но можно успеть сохранить шатающийся скворечник. Он возвращается туда, откуда не гонят.       В лестничном пролёте, где несёт побелкой и дымом из чужого рта, Птицу ожидает интервенция. По странному стечению обстоятельств в подъезд прошмыгнул хромающий кот, в чьём передразнивании есть бесовская бессовестность. «Ну и гнида. Отвратительное создание, убийца». Кот смотрит на него с прищуром, у него никуда не годный окрас: будто когда-то постиранная, вылинявшая, торчащая во все стороны махрами шерсть была серой, но потом он прогулялся под дождём из чернил. И всё-таки, как бы ободранно и истощенно ни выглядит кот, наглости ему не занимать. Подогнув переднюю лапу, он скачет за Стервятником наверх.       — Пошёл вон. — Никакой отдачи; кот замирает на ступеньке, притворяется, что понял, но тут же продолжает как ни в чём не бывало подниматься за Птицей.       И чего он прицепился?       К последнему этажу сил отпихивать и грозить не остаётся. Ральф стоит на пороге и сверху-вниз рассматривает исключительного кота возле ног Стервятника, игнорируя самого Стервятника.       — Дожили, — даёт оценку Ральф. Впрочем, без раздражения. — Он голоден.       — Это обнаглело, — не прячет накопившихся чувств Птица; нога ноет от тяжёлого подъёма, а пальцы чешутся от желания схватить кота и отправить в щель между перил. — Но вы же, конечно, не станете это пускать.       Глаза Ральфа встречаются с его.       — Не забывайся, Рекс. В мою квартиру я пока ещё могу пускать того, кого захочу. Детские травмы оставь себе. С царапающимися и кусающимися мне возиться не в новинку. К тому же, — он как будто размышляет, — уж он-то не сожжёт мне чайник.       — Я уже выразил сожаление по этому поводу.       Дверь открывается шире, и кот проскакивает внутрь.       — Потом не говорите, что я не предупреждал, — вворачивает Стервятник, следуя за убогим разбойником.       Зажигается свет. Застрявшее в голове звяканье керамики блюдец сопровождается хриплым урчанием: в нём, по мнению Стервятника, раздаётся угроза, а не благодарность. Кот считывает контекст, похоже, лучше всех присутствующих, и потому молча глотает, не жуя, куски курицы; косится на них, как психиатр. Перед мысленным взором Птицы обсыпаются края вырытой ямы. Горят ссадины от когтей. Всё было с ним. Только с ним.       «Чего ты боишься?»       — Он не задержится здесь, — предсказывает Ральф.       — Говорите так, словно он сам примет это решение.       — В том и дело, что примет. Этот кот из таких. Если захочет уйти, если поймёт, что пора, его ничего не остановит. Он вспоминает про людей, когда ему это нужно. Вот сейчас у него лапа болит. А как пройдёт — свиснет отсюда. Если… конечно, не вмешаются всякие сантименты.       Кот, всё это время прислушивавшийся к речи Ральфа, согласно моргает хромированными глазами и оглядывается на Стервятника.       — Зря он так на меня смотрит. Должен же чувствовать, что не нравится мне.       — Он такими категориями не мыслит, Рекс. Ты ему тоже не полюбился особо. Он распознал в тебе родную душу.       — Вы же понимаете, что этого не может быть?       — Да.       Ральф зевает, и Стервятник наконец-то замечает, как же смертельно тот вымотан. Покрасневшие белки, нездоровая серость щёк старят Ральфа; его, такого неприступного и несокрушимого, покрывает сетка трещин. Стервятник забыл, что ресурсы людей, вопреки всей их выносливости, ограничены. В груди понемногу, по-мартовски, оттаивают сострадание и ещё — нечто презабавно мягкое. Более десятка лет никому не удавалось воззвать к сердцу Стервятнику: глухое эхо прокатывалось и затухало, не находя адресата. А Ральфу, не делавшему попыток специально, — это удалось.       — Ложитесь спать, — неожиданно требует Птица.       Если Ральф и возмущен наглостью, то не выдаёт себя.       — Ничего из этого не выйдет. Я тебе говорил.       — Теперь, — давит Стервятник, — выйдет. Не позволю вам умереть от усталости. Во-первых, такая смерть скучна. Во-вторых, если вы умрёте, на мне останется это. — Он кивает на кота. — А это совсем нечестно с вашей стороны.       Ральф пожимает плечами.       — Не буду спрашивать, что ты намерен делать.       — И правильно. Вы не поймёте. Скажу только, что это не сложней всего, что я делал прежде. Немного концентрации потребуется.       В комнате Ральфа Стервятник был два раза при других обстоятельствах, а в нынешних светится что-то обнажённо доверительное. Ральф ложится на диван.       — Мы ведь не поменялись местами? — Стервятник придвигает стул и садится подле него.       — Только в твоих фантазиях.       — Вам бояться нечего, — на всякий случай уточняет Стервятник.       — Знаю, — кивает Ральф. — Хуже не сделаешь.       Ладонь Ральфа расслабленно лежит на одеяле. Стервятник накрывает её своей и выдыхает, точно прежде находился в помещении, заполненном угарным газом. Пробел ощущений запаян. Не так плохо. Ральф фыркает и не препятствует.       Щелкает невидимый замок. Крышка откидывается. Рука вслепую шарит по дну. Находит. Чёрная материя пахнет кровью и слезами. Развернув её, он обнаруживает то, что нужно перепрятать или закопать. Так оно какое — худшее воспоминание. Стервятник подносит его к губам и заговаривает: «Прошлое в прошлом. Прошлое в прошлом. Прошлое в прошлом. Смерть — не конец. Я…» Он запинается, но, поразмыслив, всё-таки заканчивает: «Я рядом».       Ральф засыпает спустя полчаса — крепко и глубоко.       К следующей неделе кот откликается на придуманную кличку.       — Вы действительно назвали его Ёж? — с намёком спрашивает Стервятник.       — Проблемы?       Стервятник переглядывается с котом, сидящем на коленях; у них договорённость — один раз в день.       — Нет, — отвечает он, — никаких проблем.