Ангелы не спят

Каждому из нас родители в детстве твердили, что нужно найти своего соулмейта. Что только так мы обретем счастье в любви. А любовь — это самое важное в жизни. Ведь как жить без любви? Неинтересно и скучно. Родители всегда говорили мне, что соулмейт — тот, кто предназначен тебе судьбой — это самый необыкновенный человек в мире для тебя. Тот, кто сможет понять тебя с полуслова, к которому тебя будет тянуть. Та самая искренняя, настоящая, сильная, безумная любовь. О которой пишут в смазливых романах, над которыми потом роняют слезы чувствительные подростки. Та самая бумажная, пустая романтика. Местами даже она мне казалась вычурной. Чересчур вычурной. Еще родители говорили мне, что без соулмейта ты не будешь счастлив на все 100. Я не верил. Я не считал, что кто-то, кроме меня самого, может быть ответственен за мое счастье. Что благодаря кому-то я буду утром вставать с улыбкой, бежать тем же утром в магазин за какими-нибудь цветами или варить кому-то утром кофе и пытаться сделать яичницу в форме сердечка, лишь бы порадовать этого человека и обрадоваться самому. Подобные мысли мне казались бредом последней кобылы. «Полнейшая ересь!» — думалось мне. — «Как может кто-то, кроме меня самого, отвечать за мое счастье?! Он же не знает, что мне нужно, чего я хочу. Может, он любит мед, будет его класть куда угодно, а у меня на мед аллергия!» — регулярно твердил я матери. Та лишь смеялась мне в ответ. Слыша ее смех, я на какое-то время забывал о своем негодовании. Я очень любил этот мелодичный смех, родной и теплый. Такой же как и моя мать: родная и теплая. Всегда наводила дома уют и порядок. Прекрасно готовила. Еще она любила разводить суккуленты. Их у нее была целая коллекция, которую она разместила по всей квартире: на подоконниках, в ванной, на столах. Они были везде. Даже в ванной мама умудрилась поставить парочку. Сама она была не очень высокая, полноватая, с густыми короткими черными, как смоль, курчавыми волосами. У нее были мелкие приветливые глаза с равнодушным взглядом. А лицо было широкое и квадратное, на нем маленький нос и маленькие губы. Некоторые ее черты я унаследовал, но об этом позднее. Мама была мудрой, начитанной и домашней девушкой. У нее был спокойный и добрый характер, эдакая классическая домохозяйка. Кстати, в свое время она даже написала несколько своих книг с рецептами. Еще, разумеется, книгу об уходе за растениями. Она не могла об этом не написать. Она боготворила свои суккуленты. Особенно ей нравились каменные розы. Однажды, помню, когда я был маленький, папа взял меня с собой, чтобы я помог ему выбрать маме подарок. Мы тогда полгорода объездили, лишь бы найти ей какой-то вид этой несчастной эхеверии. Если я правильно помню по рассказам отца, мы тогда нашли ей побегоносную каменную розу, а найти ее было непросто, тем более в нашем городе. Главное, что мама тогда была счастлива. Ей безумно понравился этот цветок, и она тогда с особой нежностью расцеловала нас с отцом. Это были ценные моменты для меня. Очень. Я любил ее. С огромной теплотой и нежностью. И я мог бы говорить об этом часами, посвящать ей стихи, мемуары, собрания сочинений, но у нас история не об этом. Я не ставил себе цели найти своего соулмейта, в действительности, до того момента, когда мне стукнуло 25, — я считал это бессмыслицей. Пустой тратой времени и сил. Бредом больного человека. Не то, чтобы я был филофобом или аромантиком, но мне не было это особо интересно. Хотя нет, вру, аромантиком я был. И, когда я понял это, то стало немного легче. Я никогда в это не верил. Да, я верил в дружбу, но больше всего я верил в деньги. А их мне хватало, уж поверьте. С раннего детства я любил готовить и в 20 лет открыл свой первый небольшой ресторан, хотя, скорее, большую кофейню, которая начала пользоваться бешеной популярностью. Название у него было крайне для меня символичное — «Sputnik». Да-да, я назвал его именно так, как Сумире называла Миу за глаза. К моему 25-летию у меня была уже своя сеть из 7-ми заведений во всем городе, новенькая Тесла и просторная и светлая квартира в тихом, спальном районе нашего города. Могу гордиться собой, я считаю. Я мог купить практически все, что захочу, при том, что хотел я не так много, поэтому и верил деньгам. Вернее, в деньги. Деньги не предадут и не отменят посиделку в баре потому, что «У моей Масечки сегодня 40 дней с момента, когда умерла ее любимая гусеница, которую она держала в руках 15 секунд, поэтому она хочет смотреть со мной сегодня титаник и плакать». Идиотизм, вам не кажется? Мне вот тоже кажется, что да. Из-за подобных вещей я частенько ругался со своими друзьями, на что те лишь пожимали плечами, не собираясь ничего менять, ибо Масечка всегда была важнее старого друга. Но, на самом деле, мне было интересно найти свою Масечку. Я жаждал с ней познакомиться. Прямо-таки горел в ожидании. Нелогично как-то, покажется вам, а я объясню: дело в том, что в нашем мире соулмейтов у каждой пары на запястьях были написаны две фразы: на левой руке у каждого первая фраза, которую он услышит от своего соулмейта, на правой — последняя. У меня же на левой и правой руках слова совпадают. Это вызывало колоссальный интерес к персоне моего соулмейта. «Как бы близко он не стоял, это недостаточно близко» — вот, что гласила короткая цитата на моем запястье. Если не ошибаюсь, это была фраза из романа «Прежде чем я упаду» Лорена Оливера. Хотя моя память может меня подводить. Я очень любил путешествовать во времени, если честно. Мне это доставляло колоссальное удовольствие. «Как это?» — спросите вы, мой милый читатель, а я отвечу — чтение. С помощью чтения можно путешествовать во времени, вы никогда не задумывались об этом? Не только во времени, но и в пространстве. Можно открыть учебник истории, и он переместит тебя на десятки, сотни, а то и тысячи лет назад. Можно открыть учебник астрономии — он переместит тебя в космос. Увлекательно, не так ли? И каждая книга, я убежден, — это маленький мир. Вне зависимости от жанра литературы, содержания произведения — это маленький мир. Он придуман кем-то, так или иначе. Всё составляющее книг придумано кем-то. Не знаю, если весь этот треп про предназначенных правда, то мы с моей судьбой, походу, были разные. Я не горел фантастикой. Не воспринимал ее от слова совсем. Хотя я любил Дзюндзи Ито. Но не могу его с полной уверенностью назвать фантастом. Я любил что-то более драматичное и философское — Харуки Мураками был моим любимым творцом. Мне нравились те миры, которые он создавал. Его книги были пропитаны некой горечью, мыслями и ретро. Старыми японскими поездами и любовью без чувств. Вернее с чувствами, но не к тем, с кем спал герой, а к тем, кого он представлял на месте своих пассий. Всегда это были девушки нестандартной красоты. Мне они, как не японцу, казались не совсем привлекательными, если представить их на вид, но по описанию Харуки — то были богини красоты, которым талантливые певцы могли бы посвящать любовные серенады. Я бы хотел, возможно, если найду своего соулмейта, чтобы это была она. И чтобы она была тоже девушкой нестандартной красоты. Загадочной, возможно, она была бы недопонятым гением. Но, думаю, мне было бы интересно ее понять. Нет. У нас не было запретов на однополую любовь, никто не видел в этом ничего такого, просто я хотел бы провести жизнь именно с хрупкой девушкой рядом, разумеется, против парня рядом я тоже не имел ничего против. Да, я все еще считаю судьбу бредом сивой кобылы, но раз уж со мной никто не советовался перед моим рождением, можно иметь хотя бы какие-нибудь ожидания. К своему 25-летию я начал думать, что одиночество может и наскучить мне. Благодаря ему я заимел гармонию с собой. Кто я, как я, какие у меня ценности и какова моя цена — это все я знал. У меня была своя атмосфера. Я делал что хотел и когда хотел. Ставил дома все так, как хотел я, а не кто-то другой. Я был предоставлен самому себе, о чем давно мечтал. С ранних лет я хотел приходить в дом, где я хозяин, где все мне подвластно. Мне и моим хотелкам. А еще размеру моего кошелька. И, только съехав от родителей, я начал понимать, что достиг одной из своих мечт. Я был безумно рад этому. Хотя радовался я не особо долго. Я приходил в свой холодный мезонет, но быстро согревал его, включая отопление и готовя ужин. Мне было и хорошо в одиночестве, но при этом одиночество беспощадно давило на меня. Мне казалось, что неплохо прожить свою жизнь, будучи одному на всем ее протяжении, но при этом, я не мог смотреть, как радуются мои друзья. Многие из них становились примерными семьянинами, а я думал только о карьере и о том, в каком районе мне открыть следующий ресторан. Я злился на своих приятелей, но это никак не мешало нашей дружбе. В глубине души я понимал — я завидую. Завидую тому, чего никогда не хотел. Чем брезговал. И если в 19 я начал жить отдельно, то в 23 уже понимал, что было бы неплохо иметь кого-то рядом. В какой-то момент я настолько размечтался, что попросил знакомого программиста сделать мне умное освещение в доме, а к нему сделать приложение. Задумка была такова, что если моей судьбе что-то понадобится — свет в спальне загорится нежно-голубым оттенком. С моего разрешения, во время моего отсутствия, он протестировал приложение со своей сестрой. Я дал приятелю ключи от квартиры, а сам поехал в кофейню, дабы утвердить новое утреннее меню и некоторые новинки. Хотя кореш просил меня остаться, мол, хотел познакомить с сестренкой, а еще продемонстрировать свое изобретение — я отказался. Даже если я и хотел найти свою пару — я не жаждал заводить новые знакомства. Странная логика, но железная, как тапок. Товарищ потом мне еще пару дней нудел, как же ему грустно, что я не познакомился с его сестричкой, такая лапочка ведь: маленькая, миленькая. Я честно тогда спросил, как его приложение. Оно работало. Хотя я не знал, как моя судьба будет пользоваться этим приспособлением. Одинаковые фразы на запястьях пророчили мне недолгое пребывание с соулмейтом. По крайней мере, мне так казалось. Своими сомнениями я поделился с тем же другом-программистом, когда он в редкий раз приехал в мою холостяцкую берлогу, пропустить по чашечке кофе. — Знаешь, Юто, я боюсь, — однажды признался я товарищу. — Что такого должно было случиться, чтобы наш хладнокровный принц начал бояться? — отвечал мне собеседник. — Ну, эй, не такой уж я и хладнокровный. — Тебе кажется. Ну, так в чем дело? — Я переживаю за своего соулмейта, — с горькой усмешкой сказал я, устремляя взгляд в небо, вид на которое мне открывался из панорамного окна гостиной. Айюто, услышав такое заявление, поперхнулся кофе. — Что ты сказал, прости, мне послышалось?! — Кофе мне не переводи, балда, пей нормально, — проворчал я в ответ, пододвигая к парню салфетки. — Да погоди ты со своим кофе; что ты сказал? — не унимался юноша, приподнявшись со своего места и наклонившись ко мне через журнальный столик. — Я сказал, что переживаю за своего соулмейта, если ты глухой, — закатил глаза я. — Мать моя черешня, ты ударился? Тебе же наплевать всегда было, с чего такие мысли? — программист удивленно вздохнул и, наконец, сел обратно на мягкую софу. — Мне все еще плевать. — Тогда почему ты переживаешь? — Не знаю. Вот, объясни мне, что такого в этом твоем соулмейте? Почему вы проводите так много времени вместе? Объясни мне эти чувства, я не понимаю их, — с неким недовольством в голосе произнес я, отпивая свой кофе, дабы заткнуться и не сказать приятелю чего-то грубого. Аюто с минуту помолчал, рассматривая свою чашку с кофе, после, как и я, сделал глоток, и вдруг я заметил, что глаза его наполнились непонятной мне нежностью и лаской, он мечтательно уставился на книжную полку, на которой у меня удобно расположилась коллекция Дзюндзи Ито, и произнёс:  — Знаешь, я могу показаться тебе влюбленным идиотом сейчас, но ты спросил, так слушай. Иметь кого-то, кому ты можешь рассказать каждую деталь своего дня, при этом не чувствуя себя скучным и надоедливым, — прекрасное чувство. Когда после тяжелого дня ты понимаешь, что хочешь только двух вещей: хлопьев и родного человека под боком. Когда дома тебя ждут и любят. Когда ты приходишь, а тебе в объятия бросается твое любимое теплое чудо. Человек, который ждет тебя, которому ты нужен. Это не то, когда ты приходишь в дом к семье, где тебя не ждут. Лучше быть одному, чем там, где тебя не ждут. Это то, когда ты хочешь побыстрее закончить все дела на работе, когда тебе не надо ничего, кроме того самого человека рядом. И этот человек похож на палитру с красками: они могут быть яркими, могут быть пастельными, но если среди них ты найдешь черную — ты должен будешь принять ее и ее хозяина таким, какой он есть, ведь у каждого из нас в палитре есть черный цвет. И, знаешь, когда я рядом с ним, мне вспоминаются слова Высоцкого:

Для остановки нет причин, Иду, скользя, И в мире нет таких вершин, Что взять нельзя.

— Но, если так, то надо быть не только родственными душами по воле вселенной, но и по своей, — задумался я. — Близость душ начинается ночными разговорами на кухне, совместной готовкой, совместными взлетами и падениями, совместной любовью к некоторым вещам. — Хм… — Слова Айюто поселили в моей душе маленький огонек надежды, ведь звучало это действительно захватывающе, мне даже захотелось это испытать. — Ты боишься быть любимым? — поинтересовался у меня друг. — Боюсь не дать той любви в ответ. — Ты последний человек, от которого я ожидал это услышать, — Ю усмехнулся, допивая свой кофе. — Знаешь, ты не один такой. — В каком смысле? — Есть у меня человек, который как и ты еще не нашел своего соулмейта, но он боится не найти его вовсе. Не получить от него той любви. — Это та девушка, с которой ты приходил ко мне, когда меня не было? — Да, моя сестра — Аспеттандо. — Красивое имя. — Спасибо, — Айюто поднялся с софы, намереваясь уже ехать домой, как вдруг посмотрел на меня и изрек: — Слушай, Проджеттато, а приезжай ко мне как-нибудь? Фата все равно сейчас не в городе. Приезжай, пива выпьем, футбол посмотрим. С Аспеттандо тебя познакомлю. — Глаза парня прямо-таки горели этой идеей. — Ладно. Созвонимся и назначим дату, — я улыбнулся, поднимаясь с кресла и подходя к другу и хлопая его по плечу. Айюто был чуть пониже меня, буквально на пару сантиметров, и на полгода младше, стройный, с густыми длинными волнистыми волосами русого цвета, у него были большие, как у олененка, коварные глаза с восторженным взглядом. Узкое овальное лицо, но при этом красиво очерченные, острые скулы, курносый нос и толстые губы. Я закрыл за ним дверь, а после развернулся и облокотился на нее. В моей голове было много мыслей, начиная от тех, что говорили мне, мол, надо бы найти своего соулмейта, другие твердили, что не хотят знакомиться с Аспеттандо. Нет, насколько я знал, она была неплохой девчонкой, но очень переживала, что к своим 19-ти годам так и не нашла своего соулмейта. Родственники гнобили ее старой девой, из-за чего регулярно получали нагоняй от Юто. Он любил свою сестру и всячески ее от сумасшедших родственников оберегал, даже перевез к себе от родителей. Фата, соулмейт Ю, только поддержала такую идею и всячески заботилась о девушке. Про Фату, полное ее имя — Фатидика, я тоже практически ничего не знал, мы пересекались с ней только два раза: на их с Айюто свадьбе и на моем 23-летии, куда Ю ее притащил, хотя она, походу, планировала целый день спать. Было забавно. Это была стройная, высокая девушка, с короткими рыжими волосами, что завивались мелким барашком. У нее были тонкие губы, тонкий орлиный нос и уставшие, впалые глаза. Но при этом выглядела она всегда бодрячком. И, не буду тянуть историю, как кота за причинное место, я встретил своего соулмейта быстрее, чем планировал. Хотя не могу сказать, что я вообще планировал нашу встречу. Я никогда не думал о том, как это будет. Из-за чего оказался к этому вообще не готов. Я не планировал в тот день сходиться с судьбой, а после еще взывать к ней и ее несправедливости, но об этом позже. День, в который это произошло, сначала казался мне паршивым. Небо было серым, а над головой каркали надоедливые вороны. Город погряз в пробках. В некоторых местах были небольшие аварии. Но располагались они настолько неудачно, что перекрывали собой половину проезжей части, а если дорога была в две полосы, то проехать там было невозможно вовсе. Из-за этого люди опаздывали на свои рабочие места, ругались и были недовольны. Казалось, вот-вот должен полить дождь. Было достаточно промозгло и ветрено. Будь моя воля, я бы вообще из постели не выбирался, да только вот на работе закончилась корица, которая входила практически во все рецепты. Пришлось с кряхтением и ворчанием вылезать из теплой кровати, выпутываться из одеяла, надевать костюм и ехать в магазин к поставщику с вопросом: «Какого черта?». Правда, совсем я от уюта не отказался: под бордовый костюм-оверсайз надел белый свитшот, на ногах же уместил удобные найк эйр. Эдакий бизнес кэжуал. Я не хотел никуда идти. Не хотел никого видеть. О разговорах с живыми существами не шло и речи. Я знал, что если сейчас приеду к поставщику, то найдется там пара-тройка молодых работниц, которые захотят мне помочь оформить жалобу и новый заказ, а между тем и оставить свой номер телефона. Вне зависимости от того — я их пара — или нет. Я хотел остаться дома, перечитать «Спираль», вновь окунуться в эту историю. Да, я не любил фэнтези, но Дзюндзи не любить я не мог. Его работы были для меня сродни искусству. Его умение передавать эмоции героев, его способность вселить в читателя страх, желание поглощать истории и их главы одну за другой. От каждого его произведения меня будоражило. Но, признаюсь честно, если я и хотел, чтобы моя предназначенная была девушкой необычной красоты, я бы не хотел, чтобы она оказалась Фути… Это вообще не то, о чем я, возможно, мечтал. Как минимум, представьте, сколько пришлось бы тратить на стоматолога?! Разориться можно! Так вот, я долго мог бы говорить о своей любви к работам этого автора, но у нас рассказ не об этом, не так ли? Как я уже сказал ранее — в городе были пробки. Наивно надеясь быстрее закончить с корицей, я хотел в ближайшее время вернуться в свою теплую постель, которая, казалось, была со мной на связи и сладко шептала мне на ухо: «Проджи, иди спать». Хотелось. Честно. Несколько раз я даже думал развернуться и поехать обратно, но дела сами себя не сделают, и бизнес понесет убытки. Между тем, выехав с парковки в 11 утра, а до фирмы поставщика мне было ехать от силы минут 35-40, добрался я только к половине четвертого. При этом еще знатно отсидел себе всю филейную часть и слегка сорвал горло, пока ругался на водителей, что ехали около меня, поскольку казалось, что права себе они купили в ближайшем переходе. Не знаю, возможно ли такое в действительности, вдруг там не только наушниками и носками вязаными торгуют. На некоторых улицах подземный переход — не переход, а рынок какой-то. Буду честным, я никогда этого не понимал. Здание компании, которая поставляла моей кофейне все необходимые продукты и специи, было не шибко большим, но светлым и притягательным на вид. Разумеется, здесь продавались не только заводские товары в больших количествах, но и товары обычных размеров (где-то в полкило или кило). Здание, как и внутри, так и снаружи, было и современным, оснащенным разными новыми технологиями, так и очень уютным. Потому находиться здесь было приятно подолгу, при этом не уставая от светлых стен и потолка, а еще большого количества освещения. Здание было двухэтажным, но при том занимало огромную площадь, первые этажи занимали магазины: в левой части — специи и соусы, в правой — продукты. Воздух в здании был пропитан различными ароматами. Запах менялся в зависимости от отделов, будь-то специи или продукты: в отделе с восточными специями — пряный запах, там, где были специи для выпечки — сладкий запах, в отделах с молочными продуктами — прохладно, и запах молока, в отделе с мясом — запах мяса и тд. На втором этаже располагались офисы, где можно было заключить контракт с поставщиком или изменить его. Туда мне и была дорога — на второй этаж. Мои предположения оказались верны, и, с трудом избавившись от внимания молодых работниц, я поспешил на поиски менеджера фирмы, с которым состоял в хороших отношениях. Ну, не просто ж так я контракт именно с этой фирмой заключал. Кстати, имя у этого товарища было крайне символичным. Мы с ним были знакомы еще со времен средней школы, а с тех пор он практически не изменился: невысокого роста, полноват, с густыми короткими русыми волосами, широким лицом, маленьким носом, узким ртом и маленькими губами. А еще, как сейчас помню, у него всегда были большие задумчивые глаза. К тому же, он всегда носил очки в широкой черной оправе и клетчатую бежевую жилетку. Смотрелось это на нем крайне комично. Но парнем он был неплохим. Хотя внешне напоминал мне Пухлю из «Гравити Фолз». Но это ни в коем случае не плохо! — Хамон? — окликнул я приятеля, заходя в кабинет, предварительно постучавшись. Да-да, его звали Хамон. Теперь понимаете, почему он мне напоминал Пухлю? Кстати, щечки у него были такие же милые. — О-о, какие люди в Голливуде, Проджеттато, — пухлячок оторвался от своих бумаг и встал, дабы пожать мне руку в знак приветствия. — Как твои дела? Как работа? — Все потихоньку, спасибо, — приветливо улыбнулся я ему, пожимая протянутую мне ладонь, а после сдавливая ее сильнее и немного наклоняясь над работягой. — Куда ты, гад ползучий, задевал мою корицу? Ее не привезли сегодня. — Не привезли?! Ох-ах, господин Ттато, — Хамон в испуганном удивлении вылупил на меня свои большие глаза. Вытащил руку из рукопожатия и на скорости всех своих коротеньких ножек помчался к телефону выяснять, где же запропастилась моя корица. — Светофор не сбей, шумахер, — хмыкнул я ему в след, проходя глубже в кабинет. Это было достаточно просторное помещение, отличавшееся от остального здания своей яркостью: стены в кабинете были желтые с оранжевой полосой у пола. Большое панорамное окно, в которое пробивались, ни пойми откуда взявшиеся, лучи яркого солнца. Подле окна стоял и стол Хамона. Широкий деревянный стол был покрашен в голубую краску с хаотичными полосами белой краски, по окрасу стол напоминал море. Перед столом стояли два бархатных кресла темно-зеленого цвета. Странно, но от такой яркой комнаты в глазах у меня не рябило, а на душе было совершенно спокойно. Приятель попросил секретаршу сделать мне травяной чай, и уже через пару минут я сидел и наслаждался теплым напитком. Несмотря на то, что с Хамоном мы много лет не виделись, сейчас мы говорили, как будто видимся каждый день, да, и вообще мы лучшие друзья. Нет, разумеется, я заключил контракт лично с Хамоном, но после мы с ним редко виделись в фирме. Я не часто приезжал, только продлить контракт. А с подобной ситуацией столкнулся впервые. Я растянулся в мягком кресле и неторопливо беседовал с другом. Ехать домой мне уже совсем не хотелось. Здесь мне было как-то тепло и хорошо, а за пределами этого кабинета меня ждала тоскливая погода, огромные пробки и сварливые окружающие люди. Я не хотел уходить. Впервые за последнее время мне было так хорошо. Тем более вне дома. Как оказалось, мой заказ привезли по другому адресу. Совсем по другому. На ферму. Я быстро договорился с Хамоном, и через полтора часа у меня в заведении уже был фирменный грузовик с необходимой мне корицей. Благо, что старший администратор всегда откладывал один мешок каждого вида специй про запас, разумеется, следя за сроком годности. Освободился я только в шесть вечера. Нашел в себе силы оторваться от мягкого кресла и поехать дальше по делам или домой. Сев в свою теплую теслу, я мельком глянул на часы и понял, что через час футбол. До своего дома я вряд ли успею с такими пробками, а вот до дома Айюто — вполне. Не долго думая, я полез в карман за телефоном, набирая давно знакомый номер. — Аюшки? — ответили мне на том конце провода. — Здрасьте, — ответил я. — Забор покрасьте, чего тебе надобно, старче? — За краску платишь ты. А вообще, ты предлагал посмотреть футбол, пока Асы нет, а я недалеко от тебя. — Ого, приезжай, ясен перец, а куда ж тебя занесло? — Айюто явно заинтересовало мое местоположение, ведь из дома, особенно в его район, я выбирался не часто. — К Хамону заезжал, — усмехнулся я, Юто знал пухляка, мы в какой-то момент учились вместе. — Ого-го, ладно, надеюсь, ты передал ему привет от меня? Вне зависимости, давай приезжай, тебя ждут свиные ребрышки, — в трубке послышался смех чайки, а после короткие гудки. Я устало улыбнулся и покачал головой: «Птица». Если бы я тогда знал, что этот пасмурный день и приятная встреча с Хамоном — будут последним счастьем в моей жизни, пока она не перевернется с ног на голову, я бы остался дома. Наконец, добравшись до многоэтажки Юто, я с усталой улыбкой на губах, вышел из машины и окинул взглядом дом. Ю себе в домашнее пристанище выбрал небольшой многоэтажный дом в спальном районе на окраине города. Он, как и я, любил тишину, хотя купил себе квартиру около школы. Сам дом был белый, но с оранжевыми и черными полосами вдоль него. Выглядело это все достаточно прилично. Около небольшой многоэтажки, где жил длинноволосый, стояли два дома такой же раскраски, но выше первого этажей на десять. Первые этажи у них были заняты какими-то магазинами, а, нет, вру. Там была стоматология, салон красоты, кабинет неизвестного мне костоправа, который обещал вылечить, что угодно, даже межпозвоночную грыжу, и скромная кофейня из разряда «To go», то есть — зайти, взять кофе, пойти дальше. В середине двора, кой, кстати, оказался достаточно большим, были разные площадки: несколько видов горок, качели и даже небольшая веревочная башня, на которой активные детишки могли лазать, подобно обезьянам. Подземной парковки здесь не было, а потому, оставив свою металлическую подругу куковать на свежем воздухе, я направился к подъезду. Пальцы коснулись сенсорной панели домофона, набирая код от квартиры, который я помнил наизусть. Я открыл дверь подъезда и вошел на прохладную лестничную клетку. Приятный холодок освежил меня, и я даже немного проснулся, взбодрился после долгой дороги по бесконечным пробкам. Лифт пришел достаточно быстро. Оказавшись на нужном этаже, первое, что я услышал — истошные крики. На мою беду они доносились именно из нужной мне квартиры. Внутри у меня все заледенело, я подбежал к двери и позвонил в звонок в надежде, что мне откроют. Мысли в моей голове перебивали одна другую. Я не знал, что думать, что делать, как помочь. Айюто не звонил мне. Может, Фа приехала раньше? Но они всегда жили мирно. Я позвонил в звонок еще раз. И еще. Наконец, дверь отворилась, и моим глазам предстал бледный, злой, расстроенный, но больше обеспокоенный Юто. — Дверь закрой, — обеспокоенно бросил он мне и ушел в гостиную, откуда после послышался истошный крик девушки. Я не стал снимать обувь, а поспешил за приятелем. Я хотел взять его за локоть, спросить, что случилось, но было немного не до того. Остановившись в дверях ведущих в кухню, я увидел юную девушку, это были ее крики. Беглым взглядом я окинул кухню: она была абсолютно белая и буквально слепила глаза. При входе стоял холодильник, смотрящий на кухонный гарнитур, занявший всю противоположную стену. Около холодильника стоял обеденный стол, в паре шагах от него — барная стойка. На белой столешнице, в хрустальной вазе, стоял букет увядающих маков. Рядом с ним — тарелка с гнилыми фруктами, над которыми уже расплодились фруктовые мошки. А над столом висела картина, где лев охотился на бабочку. Этот ужасающих размеров хищник в прыжке замахнулся своей огромной лапой на маленькую зеленую бабочку. Маленькую и беззащитную. Казалось, что вот-вот когти царя зверей разорвут несчастное насекомое, и от него останутся одни ошметки. Я перевел глаза с картины на девушку. Это была не Фата. Девушка плакала, сокрушалась, истерила, тряслась от слез и из последних сил держалась за барную стойку. Она как будто убивалась по кому-то, но, казалось, что намеревалась это сделать всерьез — в руке она сжимала пистолет, походу, взяла его, пока Юто открывал мне дверь. Черный пластик смотрелся устрашающе в ее руках. Холодный и безжизненный, какой вскоре могла стать и она сама. Мне стало интересно, откуда же у столь невинной, на первый взгляд, особы нашлось огнестрельное оружие? Ответ пришел в мою голову практически моментально: я вспомнил, что мой друг хранил у себя оружие, да, любил его безумно. Коллекционировал, иногда выезжал на охоту, но чаще в тир или на полигон. Девчушка нашла Glock 18, чем-то похож на пистолет Макарова, только используется военными в Австрии. И стреляет парабеллумом. У них были различия, но чем-то они мне друг друга напоминали. Не знаю чем. Однако, меня немного забавляла открывшаяся мне картина: маленькая куколка с серьезным оружием в своей крохотной ладони. Девушка хрупкая, низенькая, о ней мне захотелось заботиться. Она действительно напоминала мне фарфоровую куколку. Относиться к которой надо с лаской, вниманием и трепетом. У неё было широкое круглое лицо, оленьи глаза цвета ясного неба, но взгляд у нее был дикий. Может, от слез, а может, и без того. Маленькие бледные губы, вздернутый носик. Она была красива. Безумно красива. На ней была огромная серая толстовка, которая почти полностью скрывала ее телосложение, черные домашние лосины, по которым я мог понять, что она достаточно худая. Это еще больше делало ее похожей на куклу. Носки с бургерами. «Забавно», — подумал я, а после вспомнил, в какой ситуации мы находимся. На голове у нее был тонкий черный ободок, который не позволял ее прекрасным волосам мешаться ей и лезть в лицо. А волосы были действительно хорошие: длинные волнистые черные волосы, хотя и редкие. Это не меняло ее красоты. — Аспи, милая, положи пистолет, давай поговорим, — Юто немного наклонился вперед, он стоял на расстоянии нескольких шагов от меня, в любую секунду мог допрыгнуть до девушки при желании. Слыша его слова, кукольная девушка немного расслабилась и постаралась здраво и спокойно посмотреть на длинноволосого, хотя плечи ее все еще подрагивали от выплаканных слез, она шмыгала носом, но молча слушала. — Ты знаешь, что тетушка была не права, милая, ты знаешь это не хуже меня. Ты еще успеешь найти своего соулмейта. Все будет хорошо. Я уверен, вы находитесь близко, но поодаль, милая, вдруг, это окажется рядом стоящий с тобой человек завтра? Он рядом, милая, все будет хорошо. Аспеттандо, как я понял, это была она, сначала расслабилась, а после напряглась вновь. Она все еще молча смотрела на брата. В голове и на языке у нее вертелись слова. Но она молчала. Я стоял и не мог пошевелиться. Я чувствовал себя крайне нелепо в сложившейся ситуации, но теперь понимал, почему Аюйто не позвонил мне — ему было не до того. Сам он волновался не меньше сестры и, казалось, вот-вот заплачет. Плечи его были напряжены, немного приподняты, руки предательски дрожали. Я не видел его глаз, но мне казалось, что они пропитаны болью и слезами. Глаза — самое красноречивое в человеке, ведь по ним можно узнать о нем все: от мыслей до чувств. — Аспи, книга твоей жизни еще не окончена. Ты в состоянии написать еще страницы, Аспи… — парень начал потихоньку подходить к сестре, медленно и осторожно, боясь спугнуть, как маленькую, грациозную лань, которая вот-вот услышит треск ветки, лежащей на земле, и быстро ускачет в чащу, что спасет ее от гибели. — Тебе не стоит бояться жить одной, тебе не стоит бояться быть одной… — Ведь порой одиночество — это самый лучший приговор. — Перебил я друга, хмыкнув и облакотившись на дверной косяк. В этот момент длинноволосая оторвала глаза от брата и подняла на меня удивленный взор. Друг так же удивленно обернулся на меня. Оба, как будто что-то поняли, но в отличии от девушки — Айюто теперь пребывал в полной растерянности. Он замолчал и оперся ладонью на столешницу, второй рукой потирая лоб. В голове у него что-то щелкнуло, и, мне казалось, что в тот момент до него дошла какая-то истина. Но я не мог понять какая, и в чем ее суть. Я лишь пожал плечами; может, мое слово было и лишним, но я прекрасно понимал, о чем говорю. Юто молчал, и, значит, я мог продолжить свой монолог. — Иногда, это действительно лучшее, что может с тобой произойти, одиночество помогает тебе понять твои ценности, привести мысли в порядок, обрести покой. Да, тебе может быть тоскливо, на тебя могут давить стены, все, что тебя окружает. Но ты поймешь, чего и как ты на самом деле хочешь. Как ты хочешь идти и какую дорогу хочешь использовать при этом. Одиночество — это не всегда про грусть и уныние, что ты один, и никого нет рядом. Иногда одиночество — это про гармонию с собой. — Я внимательно смотрел в глаза Аспеттандо. А Аспеттандо… Аспеттандо смотрела на меня, смотрела так, будто пыталась запомнить мое лицо, каждую его клеточку, каждую линию. Она почти отпустила глок и положила его на стол. Одну руку она немного приподняла, будто хотела ко мне потянуться. Губы ее дрожали. Они были бледные, хотя она вся была такой. Будто ее окунули в побелку. Я смотрел на нее, смотрел с нескрываемой жалостью и сочувствием, при этом пытался наполнить свой взгляд теплом. Я вовсе не хотел, чтобы она меня боялась, не понимаю почему, но я переживал за нее сильнее, чем обычно за кого-либо. Звонок в дверь. Мы с Айюто чуть не подпрыгнули от неожиданности и обернулись. Я повернулся обратно к Цукиоми, в то время как Юто быстрыми шагами направился к входной двери. Хотя идти ему было достаточно сложно — он был весь как на иголках. Я увидел, как на глазах девушки вновь выступают слезы, руки ее снова стали напряжены. Мне хотелось подойти и обнять ее, прижать к себе и успокоить. Странно, я никогда не горел желанием заботиться о людях, но об этой фарфоровой девчонке переживал, что дальше ехать некуда. И не потому, что она была сестрой моего друга, мне просто хотелось успокоить ее. Я сам хотел этого. Странное чувство зародилось у меня внутри. Я понял, что хочу видеть улыбку этой крохи каждое утро. Я услышал шорохи за спиной и обернулся посмотреть в чем дело, а после еще несколько месяцев корил себя за это. В этот момент, когда я бы не успел ничего сделать, она закричала: — Как бы близко он не стоял, это недостаточно близко! — Все, что я помню дальше, было, как в тумане — это испуганный крик Фатидико, которая, похоже, решила вернуться домой на несколько дней раньше. Громкий, режущий тишину, звук выстрела. И тело Аспи, упавшее в мои руки. Я вовсе не помню, как поймал ее, но иначе бы она упала на холодный кухонный кафель. Сердце ее еще тихонько билось, когда она лежала у меня на руках, но это продолжалось буквально несколько секунд. Я прижимал к себе ее медленно охладевающее тело и кричал на Юто, который вызывал скорую, чтобы тот делал это быстрее. Я отворачивался от Фаты, которая хотела дотронуться до Аспеттандо. У меня началась истерика. Впервые в жизни я закричал от боли в тот вечер. Впервые в жизни я понял, о чем мне говорили родители в детстве. И впервые в жизни я понял, каким же дураком я был, что не нашел эту девочку раньше. Что я не успел предотвратить этого. Я обернулся в тот момент и не успел ничего предпринять, а потому, чувствовал себя невероятно паршиво. Внутри у меня была пустота, я хотел кричать и дал волю своим эмоциям. Я чувствовал, как Дика обнимала меня сзади, при этом протягивая руки к Аспи, в надежде дотронуться до нее. Она плакала. Я чувствовал, как дрожало ее тело на моем плече, чувствовал тепло ее ладоней. Но не акцентировал на этом большого внимания. Мои плечи сейчас содрогались от слез, так же, как ее несколько минут назад. В тот момент я полностью потерял самообладание. Я качался взад и вперед, тряс тело своей предназначенной и в тот момент понял, что она истекает кровью. Это было вполне логично, но я не сразу обратил на это внимание. На виске у нее открылась рана, из которой мне на руки вытекала алая жидкость. Девушка была еще теплая, но истекала кровью. Кровь была везде. Она застрелилась! Пуля, что странно, прошла сквозь голову, оттого гарнитур, стену с картиной и стол залило кровью, но это было последнее, что беспокоило всех присутсвующих. Я впал в беспамятство и, казалось, потерял рассудок. Мне казалось, что меня душат, мне катастрофически не хватало воздуха. Меня тошнило. Казалось, будто все, что было у меня в желудке на тот момент, сейчас вышло бы наружу. Не знаю, как я умудрился тогда подавить этот приступ тошноты. Голова у меня кружилась, но при этом болела от слез. В грудной клетке было тесно, будто ее сдавили огромными цепями. У меня предательски тряслись руки. Вся одежда пропиталась холодным потом, теплой кровью, отчего приобрела бурый оттенок с горькими слезами. Она будто впитывала в себя все, что происходило на кухне, все эмоции, все слова и слезы. Успокоился я только тогда, когда приехала скорая. В отличии от моих друзей — врачи со мной церемониться не стали и быстро вкололи успокоительное. Я сидел на кафельном полу и прижимал к себе тело своего соулмейта. Я все еще медленно покачивался вперед-назад, обнимая ее. Я пытался запомнить ее запах, который был еще едва уловим, я пытался запомнить изгибы ее рук, теплоту ее тела и заглядывал в широко распахнутые голубые глаза, уже потерявшие жизненный блеск. Я не хотел ее отпускать… Я не хотел отпускать ее и ни за что бы это не сделал, если бы не одно но. Успокоительное подействовало, и я расслабил руки, что позволило врачам быстро забрать тело из моих объятий. Через пару минут я уже крепко спал под действием медикаментов. Прошло несколько дней, были похороны. Как ни странно, но это был ясный и солнечный день. Я смотрел на небо — оно было ярко-голубого цвета. Как и ее глаза. Мы с Айюто стояли рядом и хлопали друг друга по плечу. Теперь я понимал, что за истина до него дошла в тот вечер. Он знал, что чувствовала моя девочка, что за переживания ее тревожили, и, разумеется, он знал, какие слова написаны у нее на запястьях. Мы никогда с ним не говорили на подобные темы, но языки сейчас чесались у обоих. Сил абсолютно не было говорить о чем-то и с кем-то. Признаться честно, я вообще не хотел никуда выходить из дома в тот день. Пришлось себя буквально заставлять подняться с постели. Но, разумеется, я хотел проводить ее в последний путь. Я не мог этого не сделать. Меня и так не было рядом, когда я был нужен ей. Нужен, как воздух. Когда без меня она погибала внутри, когда плакала в подушку, мечтая меня найти. И в отличие от меня, она действительно что-то делала, чтобы найти меня. А я просто языком трепал, если так подумать. Мне было безумно стыдно перед ней, обидно, больно, пусто без нее. Хоть я ее и вовсе не знал. Но сейчас я отдал бы все, лишь бы немного побыть с ней и узнать ее получше. Услышать ее смех, увидеть ее улыбку. Сейчас я понимал, о чем мне говорила мама: ради этой хрупкой девчонки я готов был вставать с первыми лучами солнца и бежать ей за цветами. Делать ей кофе. Говорить и делать ради нее всякие милые глупости. Что угодно, лишь бы с ней. Лишь бы она была жива и была рядом. Я не мог простить себе ее смерть, что ни говори. Мне было так паршиво без нее. Раньше я видел у Айюто ее фотки с прогулок, где она смеется, где обнимает плюшевого мишку. Я бы хотел, чтобы она также обнимала меня. Помню, Юто говорил мне, что у нее была странная мания — она была без ума от тыкв. У нее были серьги в виде тыковок, носки с тыковками, платья. Я был готов научиться лепить из полимерной глины, лишь бы делать ей украшения с этим овощем. Представляю, как мы бы вместе готовились к хэллоуину. Думаю, это было бы замечательно. Я невольно горько усмехнулся от своих мыслей. А через секунду поймал на себе недоуменный взгляд друга: — Ты чего? — с удивлением и недопониманием спросил он меня. — Мечтаю, — тихо ответил ему я, пожимая плечами. — Чудной ты, конечно, — помотал головой парень, подперев при этом лоб двумя пальцами. — Хотя Аспи не лучше… — Ты о чем? — мне показалось, что я внезпно потерял суть разговора. — Сам посуди — она попросила похоронить ее именно на этом кладбище, — Айю указал рукой на могилы. — Прости, не уловил суть. Это обычное кладбище, разве нет? — я вовсе не понимал подвоха. Пробежался глазами по надгробиям и не заметил ничего такого. — Скажу лишь, что кладбище называется «Морто да соло», и что в конце этого кладбища есть туннель, ведущий в никуда, — вмешалась в наш разговор Фата. — Что ты имеешь ввиду? — брови мои свелись к переносице, и я с лютым недоумением уставился на девушку. — Надеюсь, ты не узнаешь, — Фатидико лишь хмыкнула мне и продолжила: — А сейчас, не могли бы вы быть потише? Мы с Айю покорно заткнулись, но во мне проснулся дикий интерес, что же за тоннель в конце этого кладбища. Может, Аспи и не стала бы запариваться, но если она хотела быть похороненной именно на этом кладбище… Это что-то и значило. И ребята точно знали, что же. Они знали, но я — нет. И это омрачало. Я хотел знать. Очень хотел. Безумно хотел. Мне казалось, что моя жизнь зависит от этого знания. А как иначе? Я уже потерял самое дорогое, что у меня когда-либо было, и сейчас я стоял на пороге того, чтобы потерять себя. А этого я не хотел. Но я чувствовал, что качусь на большой скорости, на санях в бездну. Мне хотелось кричать. Я буквально заставлял себя этого не сделать. Эмоции бушевали во мне, будто штормовое море, залитое в колодец. И вот-вот вода из этого колодца грозилась выплеснуться на землю подле него, а я с трудом закрывал этот колодец огромной деревянной крышкой. Я не помню, как хоронили мою предназначенную. Серьезно, эти моменты вовсе не отпечатались в моей памяти. Вернее отпечатались, но настолько расплывчато, что честнее было бы сказать, что я все запамятовал. Перед моими глазами была пелена. Я лишь отчетливо помню, как наклонился над крышкой ее гроба, сухими губами коснувшись ледяного лба. Как только я отошел, казалось, будто трупный холод еще остался на моих губах. Они мерзли. Такое ощущение, что они даже покрылись тонким слоем льда или инеем. Но я даже не пытался их согреть. Других воспоминаний мой мозг мне не оставил. Стер все подчистую от греха подальше. Расплывчато припоминается, как сокрушенная горем матушка Аспи плакала на моем плече. Как винила меня в ее смерти, мол, я такой-сякой, не появился раньше в жизни ее красавицы доченьки. А ведь она так меня ждала. Но из-за меня умерла в одиночестве, так и не познав вкус счастья. В этот момент я понял, почему Юто постоянно ругался с родственниками: если Аспи они убивали, пока она была жива, то меня они сводили в могилу уже после. Говорили, как она злилась на меня, как хотела побыстрее со мной познакомиться, как грезила нашими встречами, а я, оказывается, был совсем рядом. Слова этих людей были пропитаны ядом настолько, что буквально через пару минут меня начало мутить. У меня отвратительнейшим образом заболела голова, а завтрак, походу, просился наружу. При том меня сломила дикая усталость, и мне захотелось побыстрее убраться оттуда. Зарыться в свое огромное одеяло и провести там остаток жизни. Никогда больше не покидая пределов квартиры. Пусть пробыл я на похоронах только минут 40, но наслушался там столько, что мама не горюй. Моей, и без того пошатанной психике, этого было достаточно, чтобы закопать себя ниже плинтуса. Я чувствовал себя максимально подавленно. Хотя в чем-то родственники Аспи и были правы — если бы не я, она еще была бы жива. Вернее, если бы я появился раньше — все было нормально. Для меня не было тайной — без своего соулмейта она страдала. Ужасно страдала. Ее буквально загнобили до смерти, что она одна одинешенька. И, хотя некоторые ждали своего соулмейта чуть не до самой старости, ей внимание родственников не давало житья. В тот день я чудом добрался до дома. Кое-как стянул с себя черные кеды и прошел в гостиную. На журнальном столике, в хрустальной вазе, стоял букет красных маков. Я горько усмехнулся и направился в спальню, попутно стянув с себя толстовку. Я быстро набрал своему заместителю, сказав краткое: «Меня несколько дней не будет.», а после плюхнулся на мягкий матрас в надежде уснуть. Однако высшие силы явно вертели мои желания, ибо вместо царства Морфея я окунулся в обитель Фобоса и Деймоса, которые поочередно перекидывали меня друг другу. Страх и ужас охватили меня полностью. Я метался по кровати, сворачивался в клубок, а после выпрямлялся по струнке обратно. В припадке истерики я расчесал себе руки до состояния: мясо. Короткие ногти безжалостно водили по нежной коже, сдирая ее и оставляя после себя красный след. Пару раз я руками вцеплялся в лицо. Сжимал его пальцами, хлопал себя по щекам, один раз даже попытался продавить себе глаза сильным нажатием. Я кричал. Мои вопли резали тишину, как острый нож. От собственных криков у меня начинала болеть голова, что уж говорить о соседях. Они там, небось, подумали, что я рехнулся, но скорую вызывать не стали. На том спасибо. Я бы банально не смог им открыть. У меня не было сил вдохнуть, что уж говорить о том, чтоб дойти до входной двери. Я то садился, то ложился обратно. Рвал на себе волосы, расчесывал в кровь все участки тела, до которых мог дотянуться. Слезы текли нескончаемым ручьем по моим разодранным щекам. Не помню даже, как я тогда успокоился, и сколько я истерил. Царство морфея все-таки пришло ко мне, пусть и не так быстро, как мне хотелось бы. Я моментально заснул, ведь сил уже не было вовсе. Проснулся я лишь спустя трое суток. С трудом продрал глаза и глянул в стоящее напротив кровати зеркало: «Отвратительно», — сказал я самому себе. У меня не было сил вставать. Я повернулся на спину. Тело невыносимо ломило. И от длительного сна, и от повреждений, которые я нанес себе во время панической атаки. Я устремил взор на белый потолок, фыркнул себе под нос и закутался в одеяло с головой. Я пытался заснуть обратно, но сон снова покинул меня. Я внезапно понял, что очень хочу виски. Или бурбон. Что-то крепкое. С трудом, но я нашел в себе силы подняться. Исподлобья глянул на свое тело в зеркале и скривился: бледный, весь расцарапанный, будто дрался с кошками, в мелких синяках и с пустыми глазами. Жалкое и жуткое зрелище. Я помотал головой и потер лицо руками. Плавными, насколько это было возможно, шагами я направился на кухню, при этом несколько раз чуть не упав. Я чувствовал себя опустошенно и жалко. Но не думал, что заслуживаю жалости. Я налил себе желанный виски и покрутил стакан в руке. От одного только запаха мне стало плохо. Я поморщился и решил сначала влить в себя воды. Чтобы если блевать, то не желудочным соком. «Верное решение», — после заметил я. Во мне внезапно проснулась дикая жажда. Я понял, насколько хочу пить, а после и есть. Я пил воду, как подкошенный. Пил, пил, чудом не выпил весь водопровод. Пил жадно. Буквально вливал в себя живительную влагу. Желудок громко заурчал, показывая, что: «вода — это, конечно круто, но, а, что-то, типа, какой-то обед будет?». Мне ничего не оставалось, кроме как покорно пойти готовить себе кашу. Прошло четыре месяца и… Я все еще чувствовал себя невероятно паршиво. Я корил себя за смерть Аспи. Корил себя вообще за что угодно. Мог загнаться даже из-за того, что ручку не под тем углом положил и реветь из-за этого часа полтора — не меньше. Я съедал себя своими мыслями. Они не давали мне покоя. На работе я все переложил на своего зама, а он и рад был, что работы побольше — трудоголик. Айю с Фатой меня не тревожили — понимали, что тяжело и тошно. Им тоже было тяжело, хоть они и морально готовились к такому исходу событий. Все-таки Аспи несколько месяцев страдала суицидальной депрессией и лечилась от нее. Но им тоже было тяжело без нее. Мы не виделись с того самого момента. Я не знал, как они там, что с ними. Знал, что живы, и этого мне хватало. У меня не было сил ни на что. Я буквально жил в постели. Часто забывал есть. Но с некоторой регулярностью притуплял боль стаканом виски, хотя потом ходил и мучался с больным животом. Было такое чувство, будто мне его вспороли ножом, потом туда же и потыкали. Я ходил и ныл, скулил от боли. А после не находил ничего лучше, кроме как разреветься от того, насколько же я жалок. Я скучал по ней. Очень. В моей квартире теперь появились тыквы, в полке с носками — носки с бургерами. И на журнальном столике я регулярно менял букет маков. От этого мне становилось легче, но на душе все еще скребли кошки. Я никак и ничем не мог заполнить ту дыру у себя внутри, которая образовалась после ее кончины. Как бы я не пытался — я не мог ее забыть. Ее заплаканные глаза, ее дрожащие плечи. Она снилась мне по ночам. Смотрела на меня злыми глазами. Я не мог спокойно спать. Серьезно. Я боялся ее. Не ее саму, а того, что она все еще злится на меня. Что она никогда меня не простит. Что всегда будет зла и обижена. Что будет плакать. Я безумно боялся ее разочаровать. Иногда, когда мне становилось особенно тоскливо, я садился писать стихи, и один из них мне настолько понравился, что я прикрепил его магнитом к холодильнику.

Я потерял тебя не так давно, Но тебя вечность нет со мной. И без тебя я понял лишь одно: Коль ты не рядом — мне не мил покой. Не мил мне солнца свет, И тишь ночная мне не люба. И без тебя мне смысла нет. Хоть и звучит все это глупо. Я нынче жить хочу с тобой, Хочу любить тебя навеки. А без тебя мне мир — чужой, И толку мне в этом ковчеге?

Да, может, я и не был великим поэтом, и в стихах моих были кривые зубы, но самому мне они настолько нравились, что не передать словами. По итогу на тот момент я уже имел практически полностью отсутствующий сон, сбитый режим питания, регулярные панические атаки и истерики, из-за которых еще больше страдало все мое здоровье. В какой-то момент, во время очередной истерики, меня пробило на сильный кашель. Что-то застряло у меня внутри, и я никак не мог отхаркаться. Выбить это из себя у меня не получалось. Я кашлял, много, долго, больно. Приступы кашля сначала лишь немного сдавливали в груди, но через неделю они уже сопровождались кровью. Я думал, что просто сильно застудился. Но начал задыхаться. Я пытался вдохнуть, а после прокашляться вновь в надежде, что то, что застряло у меня в горле, наконец выйдет наружу. В очередной раз, когда я начал отхаркиваться и истекать кровью, из моего рта вылетел красный лепесток. Вначале я не поверил своим глазам, но через минуту до меня дошло — Ханахаки. Из моих уст это звучало, как приговор. В тот день я несколько часов выплевывал из себя окровавленные лепестки мака. Именно мака. Этот цветок уже будто преследовал меня. Я содрогался в приступах кашля, максимально пытаясь наклониться и опустить голову. Все белье было перепачкано кровью. К нему прилипали лепестки. Плечи у меня измученно дрожали. Хотя почему только плечи. Все тело. В уголках глаз собрались слезы. И они вперемешку с кровью стекали по моему лицу. Я боялся умереть. Чертовски боялся. Поздним вечером мне, наконец, полегчало, и я позвонил Фатидике. — Мак? Серьезно? — удивленный голос на том конце трубки заставил меня усмехнуться. — Да, именно он. — Тогда у меня плохие новости для тебя, Ромео, — голос Фаты теперь звучал очень обеспокоенно и серьезно. — В чем дело? — я устало потер лоб, уставившись в зеркало напротив кровати. «Отвратительно», — подумал я, увидев свое отражение. — Аспи незадолго до сметри сказала, что прокляла своего соулмейта. Мол, если его нет со мной при жизни, то и без меня ему жизнь будет не мила. Она тогда сказала, что либо ее соулмейт сам придет к ней, либо умрет в муках. — Это как это? — я непонимающе похлопал глазами. — Она сказала, что если ее соулмейт придет к ней после ее смерти, то она может быть простит его и примет, а если не примет или он не придет, то он умрет в муках, как собака, от цветов, — по голосу девушки было слышно, что она в таком же замешательстве, как и я. — Мы с Ютой думали, что это просто бред в истерике, но сейчас мне страшно за тебя. — Мне тоже, не поверишь. — Ты пойдешь к ней? — Она может быть простит меня, а, может, нет. Неужто она не плачет по мне? — Ангелы не плачут, Проджетатто. — И в какое такое место я должен прийти? — Помнишь про туннель, о котором я говорила на кладбище? — Да, было дело. — Есть легенда, что в конце этого кладбища, у одной из его стен, есть тоннель, ведущий в никуда. Тот, кто потерял своего близкого может прийти к этому тоннелю, и если близкий разрешит, то человек может отправиться с ним в мир иной. — И как называется эта ересь? — «Портум сола» — Бред какой-то, — я презрительно фыркнул и бросил трубку. Отшвырнув телефон подальше, я упал на окровавленное одеяло. Лицо моментально испачкалось. Мне было плевать. Тело ломило, и я неимоверно хотел спать. Сон буквально в миг забрал меня в свои объятия. Мне снилась Аспи. Но теперь она почему-то улыбалась и манила меня к себе ладошкой. Ее улыбка меня манила. Я подошел к ней почти вплотную, но она внезапно указала мне в сторону. Я покорно повернул голову в том направлении, куда она показывала. Там была ее могила и рядом… Моя?! Я удивленно посмотрел на девушку, а после снова на каменные плиты. Действительно, на одной из них было написано «Аспеттандо Л’аморэ», на другой «Проджеттато Ессересоло». Я повернулся было спросить, что это значит, но внезапно проснулся. Проснулся я от быстро мигающего в комнате голубого света. «Это она», — подумал я. Это было именно то приложение, которое сделал Юто. Я мигом подорвался с постели, написал Фате короткое сообщение о том, что еду на кладбище, и через полчаса уже был там. Странно, что в нашей стране на ночь не запирают кладбища. Хотя, может, «Морто да соло» было исключением. В темноте я чудом нашел могилу девушки, осмотрел ее: на ней была кровь с лепестками. Она тонкой дорожкой уходила в темноту. Я осторожно пошел по следу. Отойдя от каменной плиты Аспи буквально на сто метров, я чуть не врезался в стену. Хотя могила моей предназначенной находилась в самом начале кладбища, и до его ограды было где-то с километр… Я поднял удивленные глаза на высокую кирпичную стену и понял, что в метре от меня, если смотреть в бок, находился большой тоннель. Я обернулся. Могил рядом не было, была только часовенка, которая обычно находится на окраине кладбища. Я снова посмотрел на тоннель и подошел ближе к нему. Я попытался посветить внутрь фонариком, но тьма была кромешной. Я покрутился по сторонам снова. После осмотрел еще раз вход в тоннель. Над ним, большими металлическими буквами было написано: «Портум сола». Я хмыкнул. Решил позвонил еще раз Фате и спросить, что за хрень, и что мне делать с этим несчастным тоннелем. Но только я опустил голову в телефон, как услышал женский голос: — Ты все же пришел? На моем журнальном столике увядали красные маки.