I don't hate you

Чонгук смотрит на треснувший экран своего смартфона и тяжело вздыхает. Разбил, когда три дня назад в панике бежал со всеми домочадцами в бомбоубежище под звуки выстрелов и взрывов вокруг. Война. Если честно, всё ещё звучит, как сюрреалистичный сон. Неделю назад он стоял, как тогда казалось, перед самым важным выбором в жизни — между покупкой Elden Ring или Dying Light 2 на полученную стипендию. Скажи ему: «А через пару дней война», — посмеялся бы громче всех и обозвал говорящего городским сумасшедшим. Страшно, что психи оказались правы. И вроде угроза-то была всегда, оттого и стала привычной и какой-то несерьёзной. На его страну напало соседнее государство. Государство, с которым у них было одно прошлое, государство, граждане которого говорят на том же языке, что и они. В двадцать первом веке, в эру высоких технологий, начались военные действия. Он снова тяжело вздыхает и прокручивает ленту новостей. Война, война, война, война. И столько информации, и столько и правды, и неправды — голова пухнет. Хочется орать от бессилия и кого-то ненавидеть. Но кричать нельзя, дети спят рядом, а ненавидеть… Кого именно? Правительство другой страны? Это он и так делает, а толку, им по морде дать не получится. Их граждан? Это было бы логично, только промашечка: в его разбитом телефоне сотни их голосов, кричащих о страхе. Они такие же заложники ситуации. Не все, конечно, но он по натуре гуманист, верит в лучшее, да и когда картинка не чёрная и белая, сложно принять чёткое решение — любить или нет. Их правительствам нужно было отрубить интернет. Куда проще думать, что там не люди, а чудовища. И все эти мысли, где правильно, а где нет, страх, бессилие, накатывающее волнами… Когда всё закончится? Подсознание шепчет мерзкое: «Если». Кажется, уже никто не сможет собрать себя морально. Рядом плачет мама, всё время плачет — это уже вызывает только раздражение и злость, злость на себя, что позволяет такие мысли. Ему плакать уже не хочется. Хочется просто отвлечься. Поговорить не с кем, все хотят обсуждать войну. А он — нет, и за это тоже стыдно. Уставившись в телефон, снова мотает: новости о бомбёжках, беженцах, переговорах, убитых солдатах с обеих сторон. Всё пропускает — устал. В Твиттере, в Инстаграме плачущие со всего мира и жалеющие их. А толку? И тут на глаза попадается пост: «Мне страшно, больно и обидно. Но я не хочу всё это чувствовать здесь и сейчас, я просто хочу хотя бы на минуту сделать вид, что мир прежний, поговорить о сериалах и посмеяться над глупыми шутками. А ещё мне стыдно, что я этого хочу». Усмешка появляется на лице: очень знакомое чувство. Открыв профиль пользователя, он смотрит на аватарку с аниме, сотню подписчиков и кучу постов до, с глупыми видео и смешными мемами.

JK: «Привет, видел твой твит, нахожусь примерно в таком же состоянии»

Выключив телефон, облокачивается на стену: зачем написал? Человек незнакомый, а он как бы не любитель новых людей. С другой стороны, не умрёт же он от общения? Точнее так — умрёт вряд ли от этого. От собственного юмора в глазах темнеет. В руке чувствуется вибрация.

KTV: «Привет, я рад, что не один такой. Хотя нет, не рад, не хочу, чтобы кто-то такое чувствовал. Бля… Короче, я заебался пытаться понять, что думать, говорить и как себя вести. Прости, что пишу херню»

Улыбка сама собой лезет на лицо. О, как хорошо он его понимает.

JK: «Не парься, мы все сейчас нихуя не понимаем. Ты откуда?»

KTV: «Из Пхёнсона, а ты?»

JK: «Пусан»

Появляется строка, что парень что-то пишет. Надпись исчезает, а потом появляется снова. Наверное, не знает, что сказать. Они теперь официально враги. И что в таком случае говорить и делать?

KTV: «Хуёво, да? Я честно хз, что ещё сказать. Прости?»

JK: «За что? Нет, если это конкретно ты сейчас бомбишь мой дом, то сорри, не могу»

KTV: «Точно не я, у нас объявили военное положение, так что я сижу в подвале и офигеваю от происходящего. Это ж, блять, нереально, я всю жизнь готовился к зомби-апокалипсису, а не к войне. Я против. Хочу сраться с вами в интернете и спорить, кто лучше, а не выходить с оружием против людей, которые мне ничего не сделали»

JK: «Как тебя зовут?»

KTV: «Потом найдёшь и будешь мстить? Хотя, ей-богу, похуй. Ким Тэхён, двадцать лет, ебал я в рот эту войну»

JK: «Мстить не буду… Наверное. Чон Чонгук, восемнадцать лет. И знаешь что, если хочешь, можем посраться, так сказать, напоследок»

KTV: «У тебя отвратительное чувство юмора, Чонгук, но мне нравится. Начинай»

Чонгук понимает, что прошло уже три часа, только когда мама приваливается к нему во сне. На улице уже глубокая ночь, хотя это можно узнать только по часам — в бункере окон нет. Где-то недалеко слышится взрыв, и все, кто не спят, вздрагивают, но уже не впадают в панику. С трудом дотянувшись до зарядки, Чонгук подключает телефон и пишет Тэхёну, что идёт спать. Внутри — тёплая благодарность; это был хороший перерыв для головы. Накинув на маму одеяло, он устраивает под головой скрученную куртку и засыпает, больше не надеясь на новый хороший день — только на то, что это всё закончится.

***

— Ненавижу их всех, чтоб они сдохли. Надеюсь, правительство других стран сбросит на этих уродов бомбу и их дети будут гореть в огне, как и наши сейчас! В бункере новые люди. У них больше злости, они из самого пекла. Снова начинаются разговоры о войне. А о чём ещё? Чонгук смотрит на женщину, что клянёт «соседей», и понимает её и эту боль, но поддержать не может. Ему жалко их всех, слёзы катятся каждый раз, когда читает или слышит о смерти своих соотечественников, но и другим желать смерти он не может. Нельзя побеждать зло ещё большим злом. Но молчит, не говорит это вслух, людям тут нужно отмщение, а не голос разума. Если это вообще он. Рука невольно тянется к карману. Дайте, пожалуйста, минутку отдыха:

JK: «У нас тут предлагают скинуть на вас бомбу»

KTV: «По возможности ядерную. Ах да, у вас же её нет»

Почему-то хочется хихикать. Неподходящий юмор в неподходящее время, оказывается, лучшее лекарство.

JK: «Зато у вас есть, помрём все вместе, яху»

KTV: «Расскажи какую-нибудь страшную тайну о себе, хочу потом написать книгу. Ну, знаешь, как писатели потерянного поколения. Потомки будут называть нас писателями потерявшегося поколения»

JK: «Поколение, которое запуталось в текстурах»

JK: «Знаешь, до всего этого мне казалось, что мы идём в новое будущее. Я даже думал, что смогу быть тем, кем являюсь — ветер перемен и прочее. Думал, что смогу рассказать свою самую страшную тайну и не быть осужденным. Теперь понимаю, что могу заорать это во всеуслышание и всем будет похуй. Вот так смещается вектор приоритетов»

KTV: «Хватит демагогии, Чон Чонгук, выкладывай! Но я предупреждаю, если это — то, что ты любишь Ведьмака от Нетфликс, я записываюсь в добровольцы и иду тебя искать»

Чонгук не выдерживает и смеётся, привлекая чужое ненужное внимание и неодобрительный вздох мамы.

JK: «Это ты загнул, хотя я могу подискутировать на эту тему. Нет, моя тайна куда прозаичнее. Я гей. Поэтому, если ты к такому плохо относишься, я подпишу петицию о бомбе, которую сбросят конкретно на твой дом»

KTV: «О, я к этому отношусь!»

JK: «Хорошо или плохо?»

В нетерпении закусив губу, он ждёт ответ — немного страшно. В их государстве нетрадиционные отношения не табуированная тема, но у людей о таком всё ещё довольно негативное мнение. В стране же Тэхёна это чуть ли не главная «плохая» повестка. Ну, конечно, после того, какие соотечественники Чонгука ужасные. И, если честно, он надеется, что Тэхён не из таких, потому что с этим парнем лучше, чем без него.

KTV: «Чонгук. Я к этому отношусь!»

Он тупит с минуту, и смысл наконец доходит.

JK: «Охуеть, ты гей?»

KTV: «Абсолютно точно да! Если мы схлестнёмся в схватке, я тебя перепидорашу»

Приходится зажать рот рукой, а на глазах от смеха выступают слёзы.

JK: «Предлагаю в качестве ринга использовать бассейн со смазкой»

KTV: «Мне нравится, на какой уровень выходят наши отношения»

В итоге ещё сутки Чонгук ест с телефоном в руках, ходит с ним за водой, засыпает и просыпается под уведомления о сообщениях. За такое короткое время он рассказывает человеку, которого ни разу не видел, все свои страхи и переживания. Делится мыслями, и на душе хоть немного становится легче. А потом Тэхён требует от него фото, и Чонгук полчаса бегает по убежищу и ищет чуть менее обшарпанный фон, кое-как зачёсывает грязные, торчащие в разные стороны волосы и делает селфи. В ответ приходит чужое фото, и внутри что-то ёкает. Волосы светлые, видно, что тоже уже сальные, в беспорядке, убранные в маленький хвостик на макушке, глаза такие большие, цвета жжённого сахара, правильные черты лица и родинка на носу. Красивый до одури. Ещё минут пять требуется, чтобы рассмотреть каждую деталь.

JK: «Ты красивый»

KTV: «Это ты мне говоришь? Грёбаный азиатский Ален Делон!»

JK: «Я бы тебе дал, не думая»

KTV: «Сейм! Пожалуйста, выживи там, я не прощу себе, если не пересплю с тобой, когда всё это дерьмо закончится»

Чонгук никогда не встречался с парнями, даже сексом с ними не занимался. С девушкой было два года назад, и именно это расставило всё по своим местам. С тех пор только гей-порно да эксперименты с игрушками. Чонгук наивно предполагал, что поступит в университет и обязательно найдёт себе партнёра. Не сложилось: открытых геев на горизонте не было, а проверять, кто гей, кто нет, не было желания. Он, конечно, человек современный и зарегистрировался на паре сайтов в интернете, но людей из его города там не оказалось. Кто ж знал, что первый парень, который ему понравится, появится во время войны, когда есть шанс не проснуться завтра. Так тот ещё и родом из государства, с которым идёт война. Хоть фанфики пиши.

JK: «У тебя теперь миссия как у будущего великого писателя — расписать наш роман и продать его миллионным тиражом»

KTV: «У нас роман?»

Щёки заливает румянцем. Разговор про секс не смущал, а вот это вводит в ступор.

JK: «Мне бы хотелось, чтобы был»

А потом случается страшное. У мамы снова начинается приступ астмы, а ингалятор закончился ещё вчера. Новый обещали привезти, но гуманитарная помощь не может проехать в их город из-за боевых действий. Сначала он пытается купировать приступ, даже относит её наверх, где есть окно, чтобы дать свежего воздуха. Не помогает — приступ набирает обороты, мама хватается за грудь и плачет от боли. Чонгуку больше ничего не остаётся, как закутать её в одеяло и на руках вынести на улицу. Через три квартала больница, там должен быть хоть кто-то, кто может помочь. Тихо — не так, как ночью, когда нет людей, а страшно тихо. Только хрип мамы нарушает это безмолвие. Рвануло. Где-то совсем рядом. Сердце трепещет вместе со звуком, накрывает паника, хочется упасть на землю и закрыть голову руками. Нельзя. Удобнее перехватывая маму, он выглядывает из-за угла — там горит машина. Слышатся крики. Сначала этот звук, кажется, похож на стук, как будто кто-то сидит и бьёт молотком по большому железному гвоздю. Пули, россыпь пуль — они проходят где-то над головой. Спрятавшись обратно, он выдыхает и, собравшись, бежит. А что ещё делать? Вернуться нельзя — если мама задохнётся от приступа, ему в чём смысл жить? Во всём мире только они и есть друг у друга: бабушка умерла год назад, отца и не было — ещё в его младенчестве вышел за хлебом и не вернулся. Только она, хрупкая, маленькая, болезненная, впахивающая на трёх работах, чтобы дать лучшее будущее, будущее, которого уже просто, кажется, не предвидится. Он бежит, слыша свист и лязг металла. Маму в руках колотит, а из его глаз льются слёзы, да так, что дорогу сложно разобрать. Но он всё равно бежит. Не добегает. Резкая боль в ноге заставляет пошатнуться и повалиться на землю. Бедро горит огнём; перекатившись так, чтобы закрыть маму собой, дрожащей рукой тянется к больному месту, чувствуя влагу. Отчаяние накрывает с головой: они умрут. Вокруг разгорается ад на земле, огонь охватывает здание, неподалёку слышно технику, но в его ушах это звучит, как гул. Гул приближающегося конца. — Ты что здесь делаешь? — грубый мужской голос кричит на него. С трудом оторвав голову от земли, он смотрит на военного. Тот весь в саже, так что нашивку не видно — свой, чужой? — Моя мама, — сквозь слёзы, боль и истерику слишком сложно говорить. — У неё астма, я пытался добраться до больницы, но меня, кажется, подстрелили. Военный смачно выругивается и, схватив рацию, что-то кричит. Сколько проходит времени, один бог знает, но в какой-то момент рядом появляется человек пять таких же военных. Двое ставят его на ноги и, подхватив, начинают вести. Один поднимает маму, остальные прикрывают спину. До больницы добираются быстро, под ужасную музыку боя. Там никого. Рядом с входом — покореженная машина, в холле — выбитые окна. — Есть кто? Нам срочно нужна помощь, — один из солдат идёт вглубь. — Эй, есть кто живой? — Есть, — голос откуда-то издалека. В скором времени выходит мужчина преклонных лет в медицинском халате, перепачканном кровью и грязью. — Раненые? — он смотрит на людей в форме. — Да, но это мирные. Мальчишка, пулевое в ногу, и его мать — у нее приступ астмы. — Несите обоих вниз, всё оборудование и люди сейчас там. Как в ускоренной съёмке, его спускают и отдают на поруки. Дальше — адская боль, когда вытаскивают пулю, от которой он вырубается. Приходит в себя уже лежа на одеяле на полу. Рядом никого, помещение маленькое и тёмное. — Эй! Мама, мама! — страх, что с ней что-то случилось, вызывает новый приступ паники. — Не кричи, всё хорошо с твоей мамой. Мы дали ей таблетки, остановили приступ, она спит. У нас, как видишь, места в подвале немного, она в комнате с женщинами, а ты пока один в этом люксе. Но, учитывая весь кошмар, не думаю, что надолго. Радуйся, ты в рубашке родился: пуля прошла по касательной и застряла в мягких тканях, так что быстро встанешь на ноги. А сейчас лучше поспи. Это пока единственное, что я могу тебе посоветовать для выздоровления. Врач уходит, а Чонгук закрывает лицо руками и плачет — горько и тихо.

***

Мама принесла ему зарядку для телефона и воды, долго сидела, гладила по волосам и тихо что-то шептала. Пришлось сделать вид, что уснул, чтобы она ушла. С ней слишком тяжело. Телефон вибрирует, включаясь, показывает такую привычную заставку с пёсиком в огне, а ощущается всё как будто инородным. Несколько секунд, и телефон разрывает от уведомлений. Пишет пара человек из их убежища, но большая часть сообщений — от Ким Тэхёна. Тот волнуется, спрашивает, куда он пропал, умоляет ответить, угрожает убить, если что-то произойдёт. А у Чонгука пустота. Он пролистывает диалог вверх и снова рассматривает его фото. Враг? Так выглядит враг? Это он устроил этот ад? Это он стрелял в его ногу? Это из-за него мама могла умереть? Злость бурлящей лавой поднимается к горлу.

JK: «Дай свой номер»

Тот пишет нужные цифры и следом присылает ещё сообщения. Чонгук не читает, нажимает на кнопку вызова. — Алло, Чонгук? Господи, как ты меня напугал! — Мне прострелили ногу и на моих руках чуть не умерла мама. Город, в котором я родился и вырос, сжигают дотла. — Чонгук… — Что мне делать? Я сейчас так тебя ненавижу, — спазм проходит по всему телу, и он всхлипывает. В ответ слышится такой же всхлип. — Я не знаю, я… я этого не хотел, я же против. Так не должно быть! — Но это происходит, происходит здесь и сейчас, со мной. Почему вы бездействуете? — Что я могу сделать? Скажи, и я это сделаю. Но, думаешь, они меня послушают?! Думаешь, им есть дело до тебя и меня?! Всем плевать! Там свои цели и свои условия, а мы просто разменные монеты. В то время, как вас обсыпают бомбами, нас запирают в подвалы, запрещают говорить, доводят нас до края. Одно то, что я говорю с тобой, скоро будет приравниваться к госизмене. Я не знаю, слышишь, я в отчаянии от собственной беспомощности. Это ад, натуральный ад. — Ад — это то, где я побывал. Они оба молчат и оба не отключаются. А что тут можно сказать? Сознание понимает, что Тэхён прав, что от него ничего не зависит, что ему тоже страшно и больно. Там его семья, его Родина, вся жизнь. Они в разных котлах, и перетягивать одеяло, кому страшнее, глупо. Конечно, у Чонгука этот страх более осязаемый. Но своя рубашка ближе к телу, всегда своё кажется большим горем, чем чужое. Это не значит, что он должен его понять и посочувствовать. Но одно то, что он об этом думает, делает легче. Значит, Чонгук-гуманист ещё жив, значит, он ещё остаётся собой. — Ты умеешь петь? — он говорит это уже спокойным голосом. — Раньше ходил на хоровое пение, а что? — Спой мне. Голос бархатный, чистый и красивый. Тэхён поёт балладу, которую Чонгук не знает. От неё хочется плакать — не от злости и боли, а от бессилия. И он плачет. А когда песня заканчивается, слышно, что Тэхён плачет тоже. — Я не ненавижу тебя, хочу, но не получается. — А мне кажется, я в тебя влюбляюсь. Такое может быть? — В мире, в котором происходит этот дурдом, может быть всё.

***

Интернет перестаёт работать спустя ещё три дня. На последние деньги на счету он пишет Тэхёну: «Не знаю, когда смогу выйти на связь. Мама сказала, на улице снова выпал снег. В город ввели новые войска, но, к сожалению, не наши. Не переживай за меня. Всё будет хорошо, твой Чонгук». Ответ прочесть он не может, телефон сел, а свет окончательно отключили. Главным источником новостей стал врач, классный дядька. Чонгук даже подумал о том, что, наверное, нужно бросить идею поступать на юриста и пойти в медицинский. Врачи — самые ценные люди в любое время. Пару дней было тихо, потом начались бои. Врагов из города оттеснили. И уже спустя неделю объявили: «Война закончилась». В ней никто не проиграл и никто не победил, власть имущие смогли договориться. А что до простых людей — ну, им теперь с этим жить. Возвращаться некуда, от его дома остались только руины. Как и миллионы людей, он теперь — пострадавший от военных действий. Разместившись во временном жилье для тех, кто потерял кров, вместе со всеми начинает разгребать завалы, убирать трупы с дорог и приводить эту разруху в подобие места, которое в прошлом кипело жизнью. Нога не даёт делать всё в полную силу, но он старается. Сидит, привалившись спиной к дереву на жухлой лужайке, и смотрит в небо: на улице уже совсем тепло, весна цветёт. Неподалёку работает техника, расчищающая улицу. В кармане привычно лежит телефон с треснутым экраном. Он уже давно его не достаёт: интернета всё равно нет, а на звонки нужный абонент не отвечает. А потом и вовсе: «Абонент недоступен». В руке яблоко, которое дали на обеде. А в голове — пустота. Мир никогда не будет прежним. Забытый звук. Вибрация и пиликанье уведомления из соцсети. Вернули связь.

KTV: «Жду твоего возвращения»

KTV: «Надеюсь, у вас тоже вышло солнце. Ты же видишь солнце?»

KTV: «А у нас совсем всё плохо, людей арестовывают»

KTV: «Я поставил твоё фото на заставку, а ещё начал смотреть Ведьмака. Ладно, это не так плохо, как я думал»

KTV: «Сегодня всех вернули в их дома»

KTV: «Помнишь, мы говорили про ад? Теперь ад у нас»

А потом, судя по времени, проходит несколько дней, и последнее сообщение:

KTV: «Спасибо, что когда-то написал. Благодаря тебе я был счастлив в самое плохое время. Мир станет лучше. С любовью, твой Тэхён»

Чонгук непонимающе смотрит на переписку. Тревога охватывает разум и тело. Он переходит на страницу Тэхёна и видит последний пост: «Я против войны. Это бесчестно — от нашего имени, не спросив нас, устроить такое» Пост написан в тот день, когда они говорили по телефону после ранения, а под ним — тысячи лайков и сотни комментариев. Открыв их, он читает первый, самый популярный: «Этого парня звали Ким Тэхён. Он всего лишь не хотел, чтобы была война. Во время разгона мирных митингов его застрелил гвардеец. В СМИ говорят, что это был кто-то из митингующих. Возможно, это последнее моё сообщение, но я хочу, чтобы мир знал правду. Его убило наше государство» Телефон падает на землю, а экран окончательно превращается в паутину из трещин. И Чонгук теперь, как этот экран: починке не подлежит, только в утиль или доживать свой век вот таким, изуродованным. Как Тэхён сказал? Потерявшееся поколение. Потерявшееся в боли, в которой даже не виновато.