confiez-moi votre plaisir

— Блять, я на это не соглашался, — Бакуго рычит, пытаясь выбраться из-под тёплых рук. Киришима неоднозначно хмыкает, и продолжает целовать его бёдра. Кацуки честно пытается не дёргаться, но когда Эйджиро начинает буквально вылизывать внутреннюю часть его бедра, он не выдерживает. — Хватит! — Бакуго пытается вывернуться из его рук, но Киришима крепче прижимает его бёдрами к кровати. Укладывается щекой на ляшке и тихо говорит: — Кацуки, что не так? Тебе неприятно или не нравится? — У Киришимы глаза щеночка. Нет, ну опредленно глаза маленького, нашкодившего щенка. Бакуго хочется расплавиться под этим взглядом, но не смотря ни на что, гордость и комплексы его душат. — Проблема в том, что это чересчур приятно, идиот, — Кацуки фыркает, слова даются с неким трудом — говорить о собственных слабостях это огромный удар по нему. Узнав о слабостях противник постоянно будет бить туда. Но ведь сейчас Киришима не его противник… Он хочет сделать ему приятно, помочь расслабиться, да и Бакуго сам согласился на это. Но даже не смотря на то, что Кацуки согласился сам, ему было слишком сложно просто довериться Эйджиро и поддаться приятным ощущениям. Бакуго не привык принимать заботу и удовольствие. Бакуго не привык, что кто-то хочет позаботиться о нём и доставить удовольствие. — Кацуки, — тихий голос вырывает его из потока тревожных мыслей. Две пары алых глаз смотрят друг на друга, пока Киришима, не удостоверившись, что Каччан вообще жив, начинает говорить. — Если тебе неприятно, или ты просто не хочешь, я не буду ничего делать. Мы можем просто пойти спать, посмотреть фильм или потрахаться как обычно. Я не буду тебя принуждать, даже к ласке и любви. Кацуки перекашивает от слова любовь. Нет, Бакуго не считает что любить плохо, но любовь — слабость. И его слабостью был Киришима, поэтому Кацуки раздражённо вздыхает и, вновь откидывается на спину. Эйджиро счастливо улыбается, и вновь возвращается к вылизыванию его бёдер. Через пару минут, Бакуго кажется, что Киришима хочет его сожрать. Целиком и полностью, видимо, за раз. Почти весь Кацуки был чуть влажный от слюны — Эйджиро не остановился на его бёдрах, он вылизал его грудь, ляшки и икры, ключицы, шею и даже частично руки. Бакуго казалось, что он грёбанная зефирка в горячем шоколаде. Всё тело будто плавилось от прикосновений языка то тут, то там, из приоткрытой форточки дул вечерний летний ветер, и там где слюна еще не высохла, обдавало приятной прохладой. Весь Кацуки сейчас был сплошной эрогенной зоной — член стоял колом от того что его буквально вылизали, хотя Киришима даже ни разу не уделил члену Бакуго внимания. Внезапно Эйджиро оторвался от вылизывания шеи Кацуки, и тот чуть ли не заскулил от потери контакта. Киришима вдруг улёгся ему на грудь, и зависнув своей шевелюрой прямо у Бакуго перед глазами, заговорил: —Кацуки, ты умница, — Бакуго передёрнуло. Не от отвращения к словам, а от волны возбуждения от них. Каждое слово было будто сладкий тягучий мед, льющийся через всё тело прямо к низу живота. Кацуки сжал губы, чтобы не застонать только от этих слов. Киришима, либо не заметил этой реакции, либо учтиво ничего не сказал, и лишь потянулся за поцелуем. Бакуго ответил моментально, пытаясь языком проникнуть к парню в рот. Эйджиро тут же отстраняется, и шепчет в самые губы: — Кацуки, сегодня удовольствие доставляю тебе я. Давай, ты же такой молодец, такой хороший, такой чудесный, тебе же было так хорошо сейчас. Отдай контроль мне, хотя бы на время. Бакуго вновь гулко сглатывает от восхваляющих его слов. Член стоит каменно, он хочет потянутся рукой вниз, но вспоминает, что нужно отдать контроль. Абсолютно над всей ситуацией. Отдать самого себя, отдаться удовольствию и приятным ощущениям, не думать, не пытаться быть главным… Он заторможенно кивает и Киришима вновь приникает к его губам. Язык медленно скользит в рот, исследуя буквально каждый миллиметр рта Бакуго. Кацуки расслабляется, пытается одновременно отвечать и при этом не забирать главенство в поцелуе. Просто отдаётся приятным ощущениям так, как и просил Эйджиро. Киришима отстраняется от него, а Бакуго все ещё держит глаза закрытыми. Эйджиро спускается опять вниз, становясь коленями на ковёр перед кроватью, и тянет бёдра Кацуки на себя. Бакуго всё ещё никак не реагирует, и открывает глаза, только когда Киришима закидывает его ноги к себе на плечи. Кацуки с интересом смотрит на то, как Эйджиро притягивает его задницу ближе к своему лицу, и тихо вскрикивает, когда Киришима целует его прямо в анус. — Эй, ты что хочешь… — Голос Бакуго хриплый, он даже было хотел двинутся подальше от Эйджиро, но тело будто его не слушалось, слишком разморенное от ласк. — Я не буду ничего делать если тебе это не понравится, помнишь, Кацуки? Но просто давай попробуем, если ты не хочешь — мы не будем, — Бакуго шумно сглатывает. Он почти два часа проторчал в ванной чтобы хорошо подготовить себя к сексу, но всё-таки к тому, чтобы ему лизали задницу, он не был морально готов. Кацуки нервно сжимает простынь в руке, обдумывая, хочется ли ему. На самом деле дилемма была в другом — Бакуго был уверен, что ему хотелось бы попробовать, но он не был уверен в том, действительно ли хочет этого Киришима. Кацуки вновь кивает, и Эйджиро тепло ему улыбнувшись, возвращается к начатому. Бакуго откидывается головой на постель от первого же прикосновения языка. Киришима нежно целует, лижет, ласкает сжатые мышцы, периодически чуть толкаясь кончиком языка. Кацуки пытается молчать, не стонать от стольких откровенных прикосновений, но не сдерживается, громко всхлипнув, когда Эйджиро толкается языком чуть глубже. Язык горячий, упругий, мокрый и ощущения от него совсем другие, в отличие от пальцев или члена. Бакуго хочет сгореть от стыда и удовольствия, он стонет и вскрикивает, пока Киришима ещё сильнее вжимает своё лицо между ягодиц. Внезапно Кацуки особо громко всхлипывает, и чувствует как в уголках глаз скопились слезы. Бакуго моментально замирает, не шевелясь и не реагируя. Эйджиро тут же вскакивает, паникуя, и с испугом смотрит на застывшего в прострации Кацуки. — Хэй, хэй, что такое, что случилось, Кацуки? — Киришима паникует еще сильнее когда видит слезы, медленно текущие по щекам, и никак не реагирующего на его слова Бакуго. — Кацуки?! Каччан, черт возьми, что такое, я сделал тебе больно?! — Бакуго, кажется, приходит в себя, и смотрит на Эйджиро каким-то пустым взглядом. — Кацуки, что случилось, что такое, почему ты плачешь?! — Я… — Голос от вскриков и стонов охрип еще больше, и Бакуго кашляет, чтобы восстановить осипшие связки. Это не помогает, и он продолжает сипеть. — Я не плачу, — Киришима смотрит на него так, будто Кацуки только что умер, и Бакуго не может выдержать этого испуганного взгляда, — Я… понимаешь… это… от удовольствия… — Каждое слово даётся Каччану с трудом, он хмурит брови и злится, когда говорит об этом. Голова занята противными мыслями о том, каким жалким сейчас выглядит Бакуго в глазах Эйджиро. Но Киришима не смотрит на него с отвращением. Киришима не смеётся над ним, не называет жалким нытиком, который разревелся от того, что ему лижут зад, Киришима облегченно вздыхает и улыбается, падает лицом Кацуки на грудь. Эйджиро оставляет невесомый поцелуй ему в ключицу, и счастливо на него смотрит. — Господи, Кацуки, как же ты меня напугал, я думал что сделал тебе больно… — Бакуго не понимает. Не понимает реакцию Киришимы, и выдаёт всё ему в лоб: — Тебе не противно? Я разрыдался от того, что ты лизал мне зад, тебе не кажется это… — Кацуки не успевает договорить, и они просто перебивают друг друга: — Как слезы удовольствия могут быть противными? Если ты заплакал от того, что тебе приятно, почему я должен считать это отвратительным? Это же наоборот показывает, что тебе нравится, что я доставляю тебе такое удовольствие, что же в этом противного? Кацуки не понимает. Он сам не знает, что в этом противного, но ему кажется что любые его слезы отвратительны. Слезы — показатель слабости. Так казалось Бакуго до слов Эйджиро. — Кацуки, ты такой молодец. Мне так приятно, что ты испытываешь такое удовольствие, я так этому рад, ты просто замечательный, Кацуки, — Бакуго несдерживается и затыкает Киришиму поцелуем. Каждое его слово растекается по телу, делая сознание Кацуки кашей, в которой нет ни единой мысли, кроме того, что он молодец. — Я могу продолжить, Кацуки? — Бакуго отчаянно кивает, и Эйджиро вновь спускается вниз. — Если что-то тебя не устроит, или не понравится, то… — Давай уже, прошу, — последнее слово вырывается само собой, и Кацуки мысленно бьёт себя по голове, рукам, ногам и прочим органам его тела. Бакуго не просит. Бакуго берёт, заставляет, делает, но Бакуго не просит. Хотя, ради такого, можно было бы и сделать исключение… Киришима вновь приникает губами к анусу и целует его, вылизывает, чуть ли не высасывая душу Бакуго через зад. Кацуки мечется по постели, сжимает в руках простыни, громко стонет и вскрикивает, плачет и всхлипывает, чувствуя внутри горячий и мокрый язык. Киришима тянется к открытой тумбочке, доставая оттуда смазку, и выливает себе на пальцы, всё ещё не отрываясь языком и губами от Бакуго. Разогревает в ладонях скользкую химично-клубничную жидкость, и не отстраняясь языком от ануса, проталкивает туда указательный палец на одну фалангу. Кацуки, кажется, этого даже не замечает, он буквально мотает головой туда-сюда не находя себя в удовольствии. Киришима одновременно двигает и пальцем, и языком, проталкивая палец чуть глубже, так, чтобы попасть по простате. Бакуго громко вскрикивает, когда палец проходится по простате, и Эйджиро начинает с большим усердством двигать пальцем. Гладящими движениями, надавливает на простату, и отрывается от Кацуки ртом. Кладёт вторую руку тому на член, и неспешно надрачивает в темп с движущимся внутри пальцем. — Давай, Кацуки, ты такой молодец, такой замечательный, самый-самый лучший, так хорошо принял все мои ласки, давай, Кацуки, ты же хочешь кончить, сделай это, ты такой молодец, любимый, — последнее слово Киришимы заглушается громким стоном Бакуго, когда он кончает, пачкая свою грудь и живот, руку и частично лицо Эйджиро. Кацуки несколько минут приходит в себя, пока Киришима обтирает его влажным и тёплым полотенцем от пота и спермы. Эйджиро ложиться рядом с так и не пошевелившимся Бакуго, укладываясь головой ему на грудь. — Ты в порядке? — Люблю тебя, — невнятно буркает Кацуки, сразу же отводя взгляд на окно. Сказать такое для Бакуго равносильно смерти. Любовь это слабость, главная слабость Кацуки, и для него непозволительно кого-то любить. Так он себе твердил все эти годы, пока до него кое-что не дошло. Он просто боялся, что его невозможно любить в ответ, потому что таких как он — не любят. Их ненавидят, уважают, с ними соревнуются — но таких как Бакуго не любят. Думал он до сегодняшнего вечера. А ведь Эйджиро даже ни разу к себе не притронулся — он всего себя отдавал удовольствию Кацуки, и Бакуго получил свой самый яркий оргазм в жизни, который он, наверное, никогда не забудет. Хотелось поблагодарить Киришиму за то, что он сделал для него, но у Кацуки даже не получилось внятно сказать о своих чувствах, он смог лишь буркнуть что-то невнятное, в своей манере, да так тихо, еще и охрипшим голосом, что, Эйджиро, наверно, и не услышал. Но Киришима всё прекрасно услышал, и тепло улыбается, шепча в ответ: — И я тебя люблю.