Lilac.

Горло режет, кости ломает, боль прожигает всё тело, заставляя биться в конвульсиях, отхаркивая очередную порцию ядовитых цветов. Они пускали в глубине тела свои корни, деря кожу и лёгкие до крови. Задыхаясь, Майкл выкашливает фиолетовую сирень. Руками вырывает из горла застрявшие стебли, морщась. Это невыносимо больно, но он уже привык. Когда-нибудь его это убьёт, но разве кому-то будет не всё равно? Разве Уильяму будет не всё равно? Цветы переполняют горло, заставляя Майкла схватится за него, вздрагивая в очередных конвульсиях. Он стискивает зубы и ложится на холодный кафель, громко всхлипывая. Ему так хочется чтоб всё это закончилось. Чтоб всё закончилось. Приступы, время, эта дурацкая и ненормальная влюблённость, жизнь. Майк взвывает и переворачивается на бок. Вновь тянется ко рту, дабы избавиться от удушающих растений. Вырывает и чувствует, будто внутри что то обрывается. Может жизнь? Нет, она оборвалась ещё когда он понял что влюблён в того, к кому такой любви чувствовать не должен. Маленький Кэссиди всегда помогал ему справиться с этими чувствами. Помогал избавляться от цветков, морально, физически. Майкл навзрыд завыл. Кулаком ударил себя по виску. И ещё раз, пока не почувствовал как трещит голова. Этот мерзкий писк снова преследовал его, отдавался в голове, больно давя на измученное сознание.

Он снова засыпает на полу, давясь собственными лепестками.

Уильям прекрасно знал о проблеме своего сына. И Боже, это так чертовски приятно. Слышать как твой сын задыхается во сне, так, будто на его шее, до синих отметин смыкаются твои руки. Афтон не раз наблюдал за этим. И да, он прекрасно знал что это чувства к нему, трудно было не догадаться, и это, заставляло всё внутри мужчины ликовать. Ему даже было интересно, сколько ещё протянет Майкл, всё-таки заболевшие больше года не живут, особенно, если изводить их так, как это делал Уильям. Ох, он невероятно любил мучать Майкла. Игнорировать, постоянно мельтешить перед глазами, язвить. Видел, как у сына всё плывет перед глазами от накатившего приступа, и сдерживал смех. А иногда, смеялся прямо в лицо отпрыску, выражая своё безразличие к чужим чувствам. Уильям часто сравнивал своего сына с цветком. Такой нежный, мягкий, но такой хрупкий. Хрупкий до такой степени, что кажется, что малейшее прикосновение может его разрушить. И да, он просто обожал топтать этот цветок ежедневно. Срывал и топтал, ломал изнутри и снаружи так, что казалось, будто пытался вытеснить душу, оставив лишь физическую оболочку. Интересно, почему по щекам текут горькие слёзы, когда Уильям видит бездыханное, ещё тёплое тело Майкла, везде проткнутое острыми стеблями. Так больно, но хорошо одновременно. Почему он чувствует это? Ничего не говорит, лишь подходит к когда-то родному телу, рукой проводит по щеке, так, будто трогает лепестки нежных роз. Падает на колени и заливается громким смехом, дрожа. Чувствует, как сквозь сердце, оплетая лёгкие, тянутся недавно проросшие стебельки удушающего растения, медленно высасывая жизнь. Уильям попался в свой же капкан, выхода из которого, увы, нет.