Never Grow Up

Они целуются в первый раз, когда в небе над их головами распускаются цветы и парят драконы. В компании друзей, таких же студентов по обмену из Кореи, они сидят на склоне реки, захваченные представлением. Тысячи со свистом и шипением рвущихся в небо огней — зрелище, способное заворожить даже не верующего в красоту Юнги и верующего исключительно в геометрию Намджуна. Что уж говорить об остальных, невольно вскрикивающих при каждом залпе вместе с сотнями незнакомцев, собравшихся на Ханаби-мацури у реки. Сокджин, которому безбожно идёт взятая напрокат классическая тёмная юката, обильно жестикулирует, пытаясь выразить восторг и докричаться до сидящего рядом Хосока. Обычно такое богатое на эмоции лицо Хосока кажется застывшим, только цветные вспышки отражаются в мокрых бороздках на его щеках. Тэхён влип лицом в свою бесценную камеру, пытаясь поймать в объектив самые-самые моменты. Но мгновений, которые нестерпимо хочется остановить, так много, а напряжение так высоко, что он убирает камеру в сумку, опирается локтями на колени и позволяет чуду отпечататься в нём самом, а не на снимках. Чонгука тоже переполняют впечатления. Голос он посадил восторженными криками ещё в самом начале, а свой фотоаппарат отложил раньше Тэхёна. Он лежит закинув руки за голову и впитывает красоту, расписывающую чёрное небо прямо перед глазами. То и дело вытягивает вверх руку, чтобы поймать за хвост золотого карпа или падающую звезду. Кончики пальцев покалывает, будто их действительно коснулись далёкие искры. Когда он тянется за фениксом, заслонившим полнеба, его движение перехватывают. Чимин, сидящий чуть позади, держит его ладонь своей, улыбаясь. Его глаза кажутся ещё более тёмными на высветленном ночью лице, в них всполохи и звёзды. А ладонь такая тёплая. Чонгук неловко подползает ближе, не думая ни о том, что изгваздает об траву арендованную юкату, ни о тысячах людей рядом, ни о том, что собирается сделать. Почти забывает даже о фениксе, но тот последней вспышкой проходится по нервам. Чимин продолжает звёздно и молча улыбаться, когда оказывается поваленным на спину, и вздыхает тихо в чужие губы, отвечая на поцелуй. Под закрытыми веками обоих фейерверк продолжается. Они целуются везде. Старшие, все как один, сначала пытаются игнорировать происходящее в надежде, что магия ханаби выветрится из юных голов и тел, и те остепенятся. Но совсем скоро определение «везде» становится буквальным, а Чонгук с Чимином теряют берега, зажимая друг друга не только в общаге или в кино, но в очередях на кассу и торговых центрах. Уши Сокджина горят почти перманентно. Не только потому, что ему самому не сильно за двадцать и он сейчас один; не только потому, что он находит Чимина с Чонгуком красивой парой — и находит их в прямом смысле по двадцать раз на дню. У него вообще-то тоже так было. С фейерверками перед глазами и невозможностью оторваться от неё ни на минуту. Он бы не признался, что рана от той влюблённости до сих пор не зажила, если бы не видел, как его младшие и вроде как подопечные (даже если он сам себя на эту роль назначил) летят в ту же пропасть. «Будет больно», — хочет сказать он, когда они в обнимку в четыре руки азартно пытаются выловить крипового зубастого зайца из игрового автомата. Но покорно фоткает потом их, нацеловавшихся, на фоне плюшевой добычи. — Будет больно, — ищет он поддержки у Юнги, когда тот пледом накрывает младших, которые уснули на диване за просмотром сериала и сплелись конечностями, кажется, намертво. — Будет, — не помогает Юнги. У него тоже такое было. У него такое каждый раз, когда изнутри, сквозь пальцы, на нотный лист просачивается новая мелодия. — Неужели это повод отказаться? — Не подходи ко мне! — орёт Чимин, одним прыжком перемахнув за спинку дивана, и угрожающе заносит над головой учебник. Намджун с тревогой отмечает, что учебник вообще-то его собственный, с закладками, и его будет очень жалко, если что. — Между нами всё кончено! Чонгук, нахохлившись, сжимает кулаки, будто решая, наподдавать Чимину, чтобы выбить дурь из его головы, или переждать. — До среды! — запальчиво ставит он условие. А сегодня суббота, прикидывает Намджун. Их ждут весёлые выходные, ничего не скажешь. Когда эти двое расставались в прошлый раз, он не выдержал и сбежал со своим футоном учиться и жить к приятелю в соседний корпус общаги. Мирились те потом ещё неделю, поэтому побывка Намджуна в гостях затянулась. Когда уже повзрослеют?.. На зимние каникулы Чимин с Чонгуком просто исчезают из общаги. Хосоку искренне хочется не знать, зачем им понадобилось уединиться, хотя чисто по-пацански он их понимает. Его девушка ждёт его в Корее, а перед отъездом настойчиво звала его в гости к своим родителям, но Хосок оказался не готов к знакомству с семьёй. Им, конечно, хорошо вместе, второй год свиданий пошёл, и он звонит ей при первой возможности, скучает, на симпатичных однокурсниц не заглядывается. Но вот бить себя кулаком в грудь, что она та самая единственная, по его мнению, исключительно рано. В этом же причина, по которой он смотрит на Чимина и Чонгука со смесью осуждения и зависти. Это двое с того самого фестиваля ведут себя, как будто то, что между ними, — раз и навсегда. Даже если это «навсегда» с периодичностью прерывается бурными или тихими расставаниями, о которых можно узнать порой только по потухшим глазам Чимина и тому, что Чонгук с остервенением вгрызается в учёбу и тренировки. Хосоку эти отношения, от которых со стороны аж укачивает, кажутся ужасно незрелыми и детскими, он то и дело поддакивает Намджуну, мученически закатывающему глаза в потолок с неизменным «когда же они уже перебесятся?». Но Чонгук аккурат под Новый Год присылает ему видео, которое он наснимал и смонтировал за несколько дней этой поездки — просит сказать, норм ли? — и Хосока размазывает в самые настоящие непацанские сопли. Потому что на видео так много Чимина, и он, блин, светится, глядя на Чонгука. Они оба светятся, как грёбаные пластиковые новогодние гирлянды, в тех редких кадрах, куда Чимин скорее всего почти насильно втащил Чонгука. Они дурят, довольные своими выходками, поедают мороженое и какое-то дорогущее на вид мясо, греют руки в карманах друг друга. На одном размытом кадре целуются украдкой. Хосок пересматривает ролик на повторе без малейшего ощущения, что подсматривает за ними (отличный монтаж тому виной и только), и даже вырубается ненадолго под него. Отправляет Чонгуку нейтральное «мне кажется, норм, ты молодец», едва не дописывает «будьте счастливы, засранцы». И, пялясь на лохматые перья снега за окном, думает, кому бы отсыпать своей взрослости, осторожности и рассудочности? Чтобы хоть раз вот так вляпаться в счастье, ничего с него не спрашивая. — Ты когда-нибудь думал, что у счастья нет времени? Что не важно, длится чувство одну ночь или долгие годы — оно всё равно настоящее? — Тэхён, словно подслушав, озвучивает почти те же мысли Чимину, когда спустя несколько дней «сладкая парочка» возвращается, не разговаривая друг с другом. Каждый аккуратно делает вид, что другого попросту не существует. Чимин отрывается от учебника, в котором за последние полчаса не перевернул ни одной страницы, и будто бы только что замечает Тэхёна. Но тот уже так плотно увяз в собственном ощущении одиночества, подкреплённом регулярной напоминалкой о пересдаче экзамена по философии, что не обижается на невнимание. Тэхёна, в отличие от остальных старших, не укачивало от мутировавших в любовь отношений его лучших друзей. Но он не смог вырваться домой к семье на каникулы, а оставшись практически один под Новый Год, совсем приуныл. То самое видео прислал ему сам Чимин («смотри, какие мы классные, правда?!»). И они действительно были классными на нём, вот только самому Тэхёну не было там места. А когда они возвращаются, разбитые и молчаливые, Тэхён еле сдерживается, чтобы не наорать на обоих за то, что просирают то, ради чего его вообще-то буквально бросили. «Боль, помноженная на боль, на двойную боль, разделённая на троих, — как вообще с этим жить»? — он на полном серьёзе планирует подкатить с этим к Намджуну, как к самому подкованному если не в любви и отношениях, то хотя бы в философии и решении нерешаемых уравнений. Чего Тэхён не ожидает, так это того, что вопрос таки просочится в Чимина, и тот вдруг совершенно по-детски, отчаянно-тихо разревётся. Они сбиваются в клубок на кровати Чимина и ревут уже друг в друга, каждый о своём, но находят в этом необходимую поддержку, совсем как в детстве. Чимин и сам понимает: то, что у них с Чонгуком, скорее всего временно. Вообще чудо, что они до сих пор не попались каким-нибудь фобным гопникам и не вылетели из универа по морально-этическим причинам. Они ведь палятся на каждом шагу. Но каждый раз, оказываясь рядом или встречаясь глазами, Чимин снова делает это. Влюбляется. Взаимно, судя по тому, как кроет в ответ Чонгука, на костяшках пальцев которого уже месяц выбиты инициалы их имён. И время снова останавливается для них, чередуя сезоны, но не мешая им упиваться друг другом. Серьёзно, Чимин никогда бы не подумал, что захочет с кем-то столько целоваться. Песочные часы их влюблённости вдруг разбиваются вдребезги, одним звонком, аккурат под Новый Год. Когда Чонгук, опьянённый тем, что они вырвались вдвоём в этот романтический трип (пусть и в соседний город к горячим источникам) и, слегка, сливовым пивом, звонит по видеосвязи родителям. И представляет им маячащего фоном Чимина как своего парня. От криков Чонгука и его отца у Чимина, сползшего на пол и вжавшегося в стену, ещё долго звенит в ушах. Чонгук захлопывает крышку ноута и швыряет его со стола. Опускается рядом с Чимином, говорит что-то, встряхивает, а потом, отчаявшись достучаться, прижимает к себе изо всех сил. Их обоих колотит. Так наступает Новый Год, расставляя всё по местам. У Юнги с Чонгуком не самые близкие отношения, но за помощью Чонгук идёт именно к нему. Потому что Юнги нет равных в том, чтобы игнорировать правила. И никто так, как он, не умеет мёртвой хваткой вцепляться в возможности и выжимать из них максимум. Этому навыку самое время научиться. На кону у Чонгука требование семьи немедленно вернуться домой, вероятное отчисление из универа из-за отказа отца оплачивать обучение дальше и до жути настоящий разрыв с Чимином. И Чонгук впервые в жизни готов драться за то, что ему дорого. Чимин на пороге его комнаты похож на привидение: бледный, осунувшийся. Но в его запавших глазах тёплые отблески августовских фейерверков, и Чонгук, покачиваясь, как заправский зомби, бредёт к нему, чтобы уткнуться в ставшее таким родным тепло. — Юнги сказал мне о твоей удалёнке, — Чимин сдаёт хёна с потрохами, сцепив руки в замок на спине Чонгука, пока тот глубоко дышит им. Не впервые именно Чимин приходит мириться, но сейчас это кажется особенно важным. — Я попросил его помочь и мне с работой. И Тэхён тоже готов расчехлить свою безлимитную кредитку, хоть мы с тобой и подлые предатели, конец цитаты. И… — Чимин мнётся, но решается. — Я сказал о тебе, о нас, своим родителям, — он сжимает Чонгука крепче. Тот, забыв дышать, ждёт продолжения. — Мама плакала, не из-за нас. Из-за тебя. Сказала, что поможет деньгами. И ты сможешь остаться у нас, если что. Вот. Будешь всем нам по гроб должен. — С тобой расплачусь телом, — хрипло обещает Чонгук по-прежнему ему в шею, чтобы хоть что-то сказать. На остальное слов просто не находит. За него ещё никто не сражался. Несмотря на выматывающие подработки их обоих и так и оставшуюся висеть угрозу отца Чонгука приехать и забрать его домой силой, есть дело, закрытие которого Чонгук не готов откладывать. Он ходит за Чимином настырной тенью следующую пару недель, уговаривая себя трахнуть. Оказывается совсем не просто убедить того, что это не акт самопожертвования и благодарности. Что вообще-то Чонгук планировал этот реверс ещё на ту самую злосчастную поездку, здраво рассудив, что лишаться девственности всяко приятнее в чисто убранной спальне отеля, при котором есть чудесные горячие источники. А не как случилось у Чимина — на заднем сиденье арендованной машины, потому что им с Чонгуком тогда оказалось невтерпёж. Но упёршегося Чимина не переупрямить: в ответ он угрожает оставить их вообще без секса до конца учебного года, если Чонгук не согласится повременить. Перепалки на этом фоне чуть не приводят к очередному расставанию. От него их (и остальную натерпевшуюся компанию) спасает то, что на серьёзную войну друг с другом у обоих просто нет сил. В феврале кому-то наконец приходит в голову устроить рокировку и переселить Чимина с Чонгуком в одну комнату. Никто не придаёт значения, когда постельная драма пропадает с повестки дня будто бы сама собой. Ещё бы: все семеро, учась на разных факультетах и курсах, бросают силы на то, чтобы пережить грядущую сессию — и выясняют с удивлением, что даже так оказываются весьма полезны в этом нелёгком деле друг другу. Проходит ещё несколько месяцев, и трава на берегу реки снова приминается под телом Чонгука, прыжком тигра опередившего другую компанию, которая метила на их место. Распластавшийся морской звездой на завоёванной территории, Чонгук мысленно благодарит мироздание, что решил на этот раз не брать в аренду костюм, а то не расплатился бы. Он делает подсечку под колени Чимину, который намеревался церемонно усесться рядом, и устраивает его между своих ног, не обращая внимания на бурчание. Темнеет на глазах, да и людям откровенно не до них, предвкушение ощутимо витает в воздухе и шелестит в приглушённых голосах вокруг: скоро начнётся! Намджун поскальзывается и съезжает чуть ниже по склону, основательно извиняясь по-японски перед парой, на которую наехал. Юнги плюхается рядом, и видно, что ему вот прямо сразу — удобно, а спать или смотреть представление — это как пойдёт. Тэхён делает ещё несколько снимков Сокджина, какого-то едва ли не хрупкого в выданной ему спонсорами юкате («Розовой! Она женская, Сокджин! Тебя накололи!» — то ли восхищается, то ли гиенит Хосок). Стараясь не оттоптать ноги и руки сидящим вокруг, Тэхён отходит чуть дальше, чтобы в кадр вошла вся компания. Чимин, заметив это, возмущённо шикает на него, подзывая, и по губам Тэхёна, как тизер вот-вот стартующего в небе действа, растекается яркая улыбка. Он передаёт свою бесценную камеру девушке, предложившей сфотографировать их, и ныряет в кадр. А затем пристраивает камеру на колене: впереди два часа самых настоящих чудес, он всё успеет. Первый же залп поднимает на ноги Чимина, Хосока и десятки, сотни людей вокруг. Чимин настойчиво тянет за собой Чонгука и Тэхёна с другой стороны, кричит, размахивая над головами их соединёнными руками, приветствуя со всей страстью первый распустившийся в небе разноцветный букет. Чонгук прощается с голосом и орёт во всё горло вместе с друзьями. Может быть, случится именно так, как прогнозируют все без исключения старшие. Может быть, они — все, кто по чьим-то меркам ведут себя, как дети, — однажды одумаются, поумнеют, перебесятся. Всё-таки повзрослеют. Может быть, кто знает? Но этим вечером, как и год назад, в небе цветут драконы и машут хвостами звёзды. А они с Чимином снова целуются, и фейерверки вспыхивают под их закрытыми веками. И верится, искренне верится, что так может быть — и будет — всегда.