Lover, please stay

Цзинь Гуанъяо не может оторвать взгляда от рукавов рубашки Лань Сиченя, наглухо застегнутых в такой жаркий день; серебряные запонки сверкают на запястьях, и движения длинных пальцев завораживают так, что невозможно переключить внимание на что-то другое. Лань Сичень улыбается и мягко жестикулирует — как всегда, когда рассказывает что-то о своей работе. Цифры, диаграммы из проектора, шум сплит-системы, едва справляющейся с пекинской духотой… все это размывается и превращается в общий фон, пока Цзинь Гуанъяо гипнотизирует тонкую белую полоску кожи, иногда проглядывающую из края рукава. Цзинь Гуанъяо нужно держаться за эту работу, раз уж ему так повезло попасть на выгодное место еще в университете, и он просто не имеет права пропускать мимо ушей отчет издательства за второе полугодие. Кто-то рядом кашляет и тянется за стаканом с водой — Цзинь Гуанъяо вздрагивает, словно его уличили в чем-то неприличном; сердце бьется со страшной силой. Лань Сичень, обводя глазами аудиторию, как будто останавливается на лице Цзинь Гуанъяо. Всего на мгновение, даже не запинаясь. Этого достаточно, чтобы шумно выдохнуть и отвести, наконец, глаза. Цзинь Гуанъяо ищет на запястье Лань Сиченя имя соулмейта. \ — Я назначил встречу на вторник… — говорит Лань Сичень; он сидит слишком близко, Цзинь Гуанъяо чувствует запах его парфюма — что-то озонисто-грозовое, с перетертой зеленью. Приходится быстро собирать бумаги в папку, создавая вид рабочей деятельности; Цзинь Гуанъяо даже не помнит, откуда эти бумаги и кому нужны, и что он сам вообще здесь делает, пока Лань Сичень продолжает что-то объяснять. — Как раз Не Минцзюэ вернется из отпуска… все в порядке? — спрашивает он, с искренним беспокойством наклоняясь к побледневшему Цзинь Гуанъяо еще ближе. — Все хорошо, спасибо, — заторможено отвечает Цзинь Гуанъяо, стискивая пластиковую папку до хруста, — Сичень, давайте выпьем вместе?.. Лань Сичень на мгновение замирает, как будто смущенный такой идеей, но наконец признается: — Я не очень хорошо переношу алкоголь… Но могу составить компанию. Цзинь Гуанъяо кивает и изображает одну из самых дружелюбных своих улыбок. — И пожалуйста, хватит обращаться ко мне так вежливо, А-Яо, я же просил. \ Они перешли на обращение по имени очень быстро — Цзинь Гуанъяо и сам удивился. У них была разница в возрасте и в должности, к тому же, вне работы они совсем не общались. Быть может, он хотел обмануться тем, насколько Лань Сичень вежлив, как позволяет ему — в отличие от многих прочих — неформально называть себя, словно… Цзинь Гуанъяо был ему небезразличен. Полуулыбки, ни к чему не обязывающие искренние диалоги, случайные прикосновения, от которых оба вздрагивают, как наэлектризованные — это можно было бы назвать флиртом или даже взаимным притяжением. Но Цзинь Гуанъяо не любит обманываться. В мире, где на день совершеннолетия каждый человек получает имя своего соулмейта, почти нет места простому флирту и спонтанной любви. Получив заветное имя на запястье, люди логично стремились найти того самого человека, уверенные, что это дар судьбы, приносящий счастье. Лань Сичень определенно уже знает, кто — все-таки ему было двадцать семь, в то время как Цзинь Гуанъяо все еще ждал двадцать первого дня рождения. У них ничего не может получиться, Лань Сичень не может быть заинтересованным… Так Цзинь Гуанъяо думает, посматривая на наручные часы и выискивая высокий светлый силуэт в толпе на перекрестке. Выбрать бар оказалось не так просто, как он предполагал: нужно было что-то простое, но хорошее, однако при этом не слишком шикарное — все же повод заявлен как «выпить с коллегой» — ни к чему роскошь. Чтобы это не было похоже на свидание, Цзинь Гуанъяо формально пригласил весь отдел и ожидаемо получил отказ — никто не хотел общаться с ним. — Привет! Извини, я опоздал, — Лань Сичень выныривает из толпы; в неизменной рубашке с длинными рукавами. Цзинь Гуанъяо задерживает взгляд на его ногах, обтянутых рваными джинсами, и делает вывод, что это не совпадение. — Привет, ничего. Они быстро сворачивают с шумной улицы, коротко переговариваясь, и спускаются в обычный полуподвальный бар, чтобы сесть у края стойки. Какое-то время они делают заказ и читают барную карту. Цзинь Гуанъяо не знает, с чего начать — так далеко его планы не заходили. Он, честно говоря, вообще не рассчитывал, что все-таки решится пригласить Лань Сиченя. — Не Минцзюэ передавал тебе это, — Лань Сичень разворачивает свой айфон, показывая короткое сообщение. Цзинь Гуанъяо улыбается и благодарит, они вспоминают про встречу на вторник, смотрят отпускные фотки, обсуждают каллиграфию (и выясняют, что оба занимались ей в качестве факультатива), и время течет само собой. Где-то в процессе появляются холодные бокалы, ловко наполняющиеся рукой бармена, и Цзинь Гуанъяо окончательно успокаивается: все хорошо. Это ничем особенно не отличается от обеденных разговоров — за исключением того, что они сидят друг к другу почти вплотную, и Лань Сичень то и дело наклоняется, не забывая, как обычно, жестикулировать. Тем не менее, его запястья по-прежнему скрыты тканью, как бы Цзинь Гуанъяо не вглядывался в полумрак за барной стойкой. Спустя часа полтора Цзинь Гуанъяо понимает, что его не обманули: в какой-то момент Лань Сичень просто отключается, упав ему на плечо; весь мир тут же приобретает запах зелени и дождя, от которых кружится голова. Цзинь Гуанъяо осторожно тормошит Лань Сиченя и зовет, но реакции не следует. Адрес дома Ланей — тайна, покрытая мраком, и из общих знакомых у них только коллеги, так что звонить им так поздно с подобным вопросом означает ставить Лань Сиченя в неловкое положение. Недолго думая, Цзинь Гуанъяо вызывает такси к себе домой. \ Ему приходится сделать вывод, что Лань Сичень довольно мускулистый — иначе объяснить, почему он такой тяжелый, Цзинь Гуанъяо не может. Эта мысль делает его отход ко сну довольно мучительным, полным нелепых фантазий о чужом теле. Как ни странно, Лань Сичень не проснулся ни в такси, ни в лифте, ни даже когда его поместили на диван — очень-очень аккуратно, конечно же, но на чужой диван в какой-то чужой квартире, любой бы уже пришел в себя!.. Цзинь Гуанъяо выключает везде свет и собирается уже выйти из гостиной, но застывает на пороге. Он ведь может… просто посмотреть. Лань Сичень вряд ли что-то вспомнит, разве нет?.. Цзинь Гуанъяо представляет, как берет его ладонь в свою, расстегивает рукав, целует запястье и вдыхает запах кожи. Цзинь Гуанъяо мог бы поцеловать все пальцы по очереди и приложить к своему лицу — как если бы это было по-настоящему. Он не может похвастаться чистой совестью и много раз совершал поступки, достойные осуждения, но с Лань Сиченем ему почему-то хочется быть честным во всем. Он вздыхает и уходит в спальню, бесшумно закрыв за собой дверь. \ Утро встречает его терпким ароматом кофе; на часах уже одиннадцать. Цзинь Гуанъяо выползает сначала в ванную, а затем на кухню, и видит совершенно свежего Лань Сиченя, сотворившего из почти пустого холодильника вполне нормальный завтрак. — Извини, я встаю очень рано, не стал тебя будить, — говорит Лань Сичень, но смысл слов уловить очень трудно, и Цзинь Гуанъяо просто кивает пару раз. На открытом предплечье Лань Сиченя зияет крупный ожог с удивительно четкими краями, как будто к коже приложили трафарет. Цзинь Гуанъяо хмурится, не в силах обработать новую информацию. Случайным образом вряд ли можно получить такую рану, да и неслучайным… Лань Сичень отслеживает направление его взгляда и спокойно поясняет: — Я сам это сделал. Цзинь Гуанъяо окончательно запутывается в своих мыслях и выдавливает только тихое «зачем». Он мог бы похвастаться хорошей фантазией, но в этот раз догадок нет — совсем, ни единой. Лань Сичень долго смотрит на него, будто решая, хочет ли об этом рассказывать. Ему явно тяжело: он откладывает в сторону тарелку и опускает рукав, закрывая старую рану. Цзинь Гуанъяо протягивает руку и останавливает его, настойчиво, но нежно сжимая ладонь. — Я знаю, что многих людей это радует, но… мой отец допустил ошибку, женившись на моей матери лишь потому, что она была его соулмейтом. Их совместная жизнь была ужасной. Мой брат тоже сильно изменился: по какой-то причине он узнал свою пару даже до совершеннолетия. Это не закончилось ничем хорошим. Поэтому я решил, что буду сам выбирать свою судьбу. Цзинь Гуанъяо гладит кончиками пальцев рельефный ожог и представляет, насколько это, наверное, было больно. И каким странным нужно быть, чтобы поступить так с самим собой. — Ты бы мог просто… не искать этого человека? — рационально предполагает он. Кажется, в мире Ланей все было категоричным и необратимым. — Я подумал, что так у меня все равно будет соблазн узнать, кто это и каков он, — ровно объясняет Лань Сичень. — То есть, у тебя все дни рождения ассоциируются с днем, когда… — начинает Цзинь Гуанъяо и останавливается, понимая, как кошмарно это звучит. Он всегда честно признавал, что у него есть определенные ментальные проблемы, но экстремальное шрамирование на дому все еще его не привлекало, под каким углом не посмотри. — У меня нет особых ассоциаций, — улыбается Лань Сичень, видимо, принимая фразу как шутку. — И ты… правда не успел увидеть имя? — допытывается Цзинь Гуанъяо. — Не успел. Как и хотел. Правда, я не рассчитывал, что это все равно не сделает меня счастливым, если мне понравится человек, у которого будет свой соулмейт. Цзинь Гуанъяо торопливо придвигается к нему, чтобы уткнуться губами в ключицы и прошептать: — У меня еще есть немного времени. \ И все же Лань Сичень оставляет его. Цзинь Гуанъяо сам понимает, почему: нет смысла позволять себе в кого-то влюбляться, если знаешь, что это придется закончить, причем довольно скоро. Все очевидно и не должно вызывать вопросов, но Цзинь Гуанъяо, обычно руководствующегося только логикой, эта ситуация не устраивает. Он с удвоенным рвением провоцирует случайные встречи и диалоги с Лань Сиченем, норовя остаться с ним наедине, но удача отворачивается от него. Лань Сичень уходит в отпуск, у Цзинь Гуанъяо начинается подготовка к сессии, а затем его и вовсе переводят в другой отдел, и все, что ему остается — иногда видеть спину Лань Сиченя у входа и выхода в огромной бизнес центр, занимаемый компанией. Удивительно, что находясь так близко друг к другу в этом ограниченном пространстве, они почти не видятся, даже если Цзинь Гуанъяо приходится посещать свой старый отдел. На новый год Цзинь Гуанъяо не выдерживает и пишет Лань Сиченю имейл, что ему тоже неважно, какой у него будет соулмейт, все равно эта система излишне романтизирована и ему плевать, что они не предназначены друг другу небесами. Это ложь. Ему всегда было одиноко, даже если он изображал «своего» в компании других людей, и его странная в плохом смысле семья не делала ему чести. Идея того, что на земле точно существует человек, который будет любить его безусловно и искренне, не нуждалась в излишней романтизации — она и так была даже слишком хороша. Неудивительно, что вокруг нее создалось так много традиций; что люди ожидали совершеннолетия как благословения свыше. Лань Сичень молчит. \ Когда раздается звонок в дверь, Цзинь Гуанъяо думает, что курьер наконец привез его ужин, но, открыв, он обнаруживает на своем пороге растерянного Лань Сиченя. — Я не был уверен, что не ошибся квартирой, — облегченно вздыхает он, и его лицо становится таким светлым и спокойным, что последние нервы Цзинь Гуанъяо просто не выдерживают нагрузки. — Ты… — начинает он, пытаясь подобрать выражения. Обычно с этим у него проблем нет — и с подбором выражений, и с тем, что надо держать себя в руках — но Лань Сичень выглядит таким уставшим и таким решительным, что возмущение быстро выветривается. — А-Яо, — начинает он, — я знаю, что уже поздно, но… Цзинь Гуанъяо считает, что не затем он ждал и надеялся, чтобы теперь тратить время на унылые разговоры о судьбе и тому подобном, и просто тянет Лань Сиченя за руку внутрь, а затем захлопывает входную дверь и делает то, о чем когда-то думал: подносит ладонь к своему лицу, целует запястье и костяшки пальцев по очереди. Лань Сичень потрясенно выдыхает и замирает, будто боится прервать то, что между ними, наконец, происходит, а потом медленно прижимает Цзинь Гуанъяо к себе и аккуратно поднимает его лицо за подбородок; они сталкиваются взглядами, и глаза у Лань Сиченя темные от возбуждения. Цзинь Гуанъяо шумно выдыхает, ощущая, как жар растекается по телу и делает его чувствительным, мучительно ярко отзывающимся на все прикосновения. Лань Сичень задирает его футболку и ощупывает торс, не переставая целоваться, языком раздвигая губы и изучая рот; Цзинь Гуанъяо стонет и ищет опору, вцепляясь в плечи перед собой. В коридоре тесно, но это оказывается совершенно неважным. — Ты точно хочешь? — неожиданно серьезно спрашивает Лань Сичень, на мгновение отвлекшись от расстегивания джинсов. Цзинь Гуанъяо, пытаясь стащить с него рубашку, кусает выпирающие ключицы, чтобы оставить на них следы. От мысли, что он мог бы сделать это давно, его будто прошивает разрядом тока. Возможно, ему следовало проявить больше настойчивости в прошлом; он берет эту идею на заметку, пока опускается на колени перед Лань Сиченем. Теперь он точно воспользуется ситуацией и осуществит все свои желания. \ Цзинь Гуанъяо просыпается явно поздно — на часах почти двенадцать. Он смотрит на спящее лицо Лань Сиченя перед собой; Лань Сиченя, который не собирается уходить. За окном медленно парит в воздухе снежная крупа, и можно было бы лежать и лениво смотреть на серое небо, если бы смартфон не разрывался от уведомлений. Цзинь Гуанъяо перебирает подушку и одеяло дважды, прежде чем находит его в горстке одежды на полу, и вспоминает, что сегодня у него день рождения. «Лань Сичень пришел всего за день до?» — думает он и усмехается вслух; это немного иронично. Он садится в постели и долго размышляет, что ему делать; настолько долго, что Лань Сичень просыпается и встает тоже. На его лице нет и следа тревожности, что раздирает Цзинь Гуанъяо на части. — Я посмотрю, — говорит Лань Сичень и переворачивает запястье, которое Цзинь Гуанъяо прячет в рукаве длинной рубашки, явно ему не по размеру. — Что там? — спрашивает он, задержав дыхание. Лань Сичень целует его запястье и улыбается.