Кто я пред тобой

В этот раз Чу Ваньнин знал, что спит. Перед ним стоял гуцинь, который он оставил у Хуайцзуя и к которому не прикасался уже десять лет. Руки сами легли на струны, и резкий звук расстроенного инструмента разорвал тишину ночи. И, будто вызванные этим криком оставленных струн, на плечи легли ладони. — Пусть наш господин только прикажет своим слугам, что пред тобой, разыскать человека, умеющего играть на лире, — прошептал человек за спиной, и Чу Ваньнин сжал руки, чувствуя, как струны оставляют отпечатки на ладонях. — И когда на тебя нападет злой дух, посланный Богом, этот человек будет играть, и тебе станет легче. Руки двинулись, прошли по спине, горячо и сладко, даже через плотную ткань сутаны. Легли на бедра, сжимая до синяков. Боль Чу Ваньнин приветствовал, она помогала. Но человек за спиной не остановился: ладони скользнули внутрь, сминая черную ткань, пальцы легли клеймом на кожу внутренней поверхности бедра. — Когда-то давно жил император, про которого тоже можно было сказать, что на него сошел злой дух. И позвал он к себе придворного музыканта. Тот так же, как и ты, был искусен в игре на гуцине. И придворный музыкант играл для него. Знаешь, что случилось дальше? Чу Ваньнин сжал зубы и резко помотал головой. Он не хотел знать, он хотел избавиться от голоса, вливающегося внутрь, заполняющего пустоту в животе жаром. Рука на бедре двинулась, Чу Ваньнин дёрнулся, попытался отстраниться. Человек за спиной рассмеялся и только притянул его за бедра ближе, вжался горячим и твердым в ягодицы. Чу Ваньнин зажал рот обеими руками, чтобы не застонать, чтобы не попросить... Вставший член упёрся в колючую ткань сутаны, штанов или белья на нем почему-то не было. — Этот музыкант был так красив и так упрям, так сжимал губы, что императора ещё сильнее обуял злой дух. Он захотел раскрыть этот маленький рот, вставить свой член до основания, чтобы музыкант, если так хочет молчать, не мог сказать и слова. Чтобы давился и задыхался от нехватки воздуха. Пальцы легли на губы Чу Ваньнина, и он открыл рот, потому что знал, что сопротивляться бесполезно, что это только сон, и он сам хотел, чтобы эти пальцы толкнулись глубже, трахнули его рот, чтобы голос за спиной сказал: — Да, вот так. Ваньнин так хорошо принимает меня, такой горячий блядский рот, ты был создан для того, чтобы тебя держали и трахали, и не позволяли вывернуться, спрятаться. — М-х-м-м. — Чу Ваньнин хотел возразить: Он избрал нас в Нем прежде создания мира, чтобы мы были святы и непорочны пред Ним. И не смог. Потому что его толкнули, он упал грудью на гуцинь, пальцы ещё глубже погрузились в рот и Чу Ваньнин подавился, закашлялся, слюна потекла по подбородку, и ласковые пальцы размазали ее по губам, по горящим стыдом и возбуждением щекам. — Господь, избавлявший меня от львиных когтей и от медведя... Знаешь, что было дальше? Чу Ваньнин не знал, но Господь оставил его, когти похоти впивались в тело, член истекал смазкой без единого прикосновения. — Придворный музыкант отказался говорить с императором, отказался смотреть. Он думал, что выше похоти, что настолько праведный, что грязь не может его коснуться. Тогда император показал музыканту, что грязь внутри него. Что его дырка так хочет член, что ноги сами разъезжаются. — Чу Ваньнин переступил коленями, прижимаясь плотнее к огромному члену. — Император трахал его, пока член музыканта не перестал кончать, пока он не попросил. Ваньнин, о чем он просил? Одна рука до боли выкрутила сосок, а другая легла на ноющий член, и Чу Ваньнин всхлипнул. — Прекрати. — Да, музыкант просил прекратить. Но император знал, что его музыкант на самом деле хочет ещё, хочет, чтобы его трахнули во все дырки, хочет раз за разом кончать, пока ничего не останется, и чтобы его все равно заставили кончить ещё раз, на сухую. Что было дальше, Ваньнин, с Саулом? — Что? Рука выпустила член, и Чу Ваньнин всхлипнул от облегчения, потому что грубая ткань, хоть и промокшая от смазки, выделяемой давно стоящим членом, была пыткой для нежной кожи. Но тут же толкнулся вперёд, потому что ему нужно было кончить и оставалось совсем чуть-чуть. Сильные руки удержали его бедра, не дали найти облегчение. — Давай, что было дальше. Чу Ваньнин сосредоточился, и человек за спиной, будто чувствуя, как ему тяжело, как жар туманит разум, нежно поцеловал за ухом и не отнимал губ от чувствительной точки, пока Чу Ваньнин не пробормотал: — Давид прибыл к Саулу, стал служить ему, и тот его очень полюбил и сделал своим оруженосцем. Вскоре Саул передал Иессею через гонцов: «Пусть Давид служит мне, он снискал мое благоволение». — Ваньнин сыскал мое благоволение. Ваньнин был честен с собой, и в награду в следующий раз я трахну тебя. Выебу, пока ты не забудешь все слова, кроме моего имени. Рука снова сжала его член, а другая надавила между разведенных ягодиц, вжимая грубую ткань в нежную кожу отверстия, будто давая обещание. Огонь охватил бедра, живот, пронесся по телу, рука на члене ускорилась, грубо сдавливая головку, палец проник внутрь, на немного, но Чу Ваньнину этого хватило. Он кончил с криком: — Мо Жань! Сильные руки не дали упасть, губы снова прижались к чувствительному местечку за ухом, и Мо Жань прошептал, и шепот этот оставался с Чу Ваньнином, пока он не проснулся. — Саул в тот день оставил Давида при себе, не позволив ему вернуться к отцу.