Пока Свердловск спит

Май тысяча девятьсот шестидесятого года, должно быть, был лучшим месяцем в жизни Люды. На это было много причин. Во-первых, май. У Люды и день рождения тогда было, и все вокруг говорило о подступающем лете и каникулах. А для Люды это означало еще и выпускной, окончание университета! Совсем-совсем новый этап в жизни! Было жаль прощаться с родным УПИ — однако, это ее мало расстраивало. Вон, Коля и Юра уже тоже окончили и ничего страшного! Все равно ведь часто там время проводят. Вторая причина была самой важной. Коля. На самом деле, с того злосчастного похода у них никогда ничего не утихало — чувства все так же кипели, заставляли краснеть от смущения и прыгать от переполняющих эмоций. Люда все никак не могла нарадоваться. Да и как тут успокоиться? Она любит кого-то, кто любит ее в ответ! Это ли не счастье? Счастье-счастье, так любой ответит. Девчата в институте улыбались и лезли с расспросами, мол, где ты такого отхватила. Многие знали Колю Тибо, как минимум, из-за фамилии, но реальный вопрос состоял в другом — «как так получилось, что он тебя полюбил?» Люда всегда плечами пожимала и говорила, что судьба. Ну а что, разве не так?

***

Сентябрь, 1959.

Обычный день в советском УПИ. Пары, шедшие одна за другой, лекции порой скучные, порой, наоборот, интересные, болтовня однокурсников в коридорах и на лестницах. Люда была рада вернуться в институт после долгих месяцев на больничной койке. Как минимум, уже было какое-то разнообразие, а то книги в больнице закончились, Зинкины рассказы вселяли только бóльшую тоску в душе Дубининой. Не терпелось снова засесть за учебники, доклады, изучения! Люда чуть ли не прыгала от счастья, когда врачи торжественно сказали: «Выписываем!» И Коле оставалось совсем немного, но она пообещала ему, что будет навещать каждый день. Он стал заверять ее, чтобы она не надрывалась и посещала когда удобно, но Люда была намерена сдержать свое обещание. С тех пор прошло уже два добрых летних месяца, и наступил сентябрь. Она много пропустила, поэтому пришлось нагонять все с помощью конспектов однокурсников. Они все поголовно разглядывали ее, словно она из мертвых восстала, и языки прикусывали, чтобы глупых вопросов не задавать. Это было смешно! Люда в такие моменты старалась сдержать неуместную улыбку, хотя живот уже практически разрывало от смеха. В начале сентября в УПИ всегда много людей — студенты активно посещают лекции, и зачастую выпускники приходят поздороваться с профессорами и знакомыми. Но Люда понятия не имела, что Коля тоже придет. В голове, однако, держала мысль зайти к нему в общежитие, поинтересоваться, как поживает. Да и в конце-концов, сейчас это уже не должно было быть удивительно. Они ведь столько всего пережили вместе! И еще, думалось Люде, надо принести ему что-нибудь поесть из домашнего. А то сам готовить не умеет, а мама далеко, в Кемерово. И он, может быть, снова поцеловал бы ее, а она бы смущенно прятала глаза и довольную улыбку. Он бы снова пошутил незатейливую шутку, а она бы рассмеялась как в последний раз. Он бы рассказывал ей очередную историю из своего прошлого, Люда бы удивленно распахивала глаза и с упоением слушала. Так у них повелось. Бродя в своих девичьих мечтах по широким коридорам заведения, она не сразу поняла, что Коля-то настоящий. И что он стоит в дальнем углу коридора, улыбаясь как обезумевший. А когда дошло, то Люда пару раз закрыла и открыла глаза, чтобы убедиться, что не бредит. Нет. Все так же смотрел на нее своим нежным, ласковым взглядом, согревающим каждую частицу ее естества. Она огляделась вокруг — привычка, сформировавшаяся давным-давно. Потому что обычно смотрели не на нее, а на Зину, например, или на Вальку. Никак не на Люду. Никого приметного вокруг не было, только она. Коля пристально смотрел на нее и, видимо, ждал, пока она сама решит, что с этим делать. Радостная улыбка растянулась на ее лице, засветив как майские лучи. И все равно, что сейчас осень! Зашагала быстрым шагом навстречу к нему. Каблучки ее туфелек застучали по коридору, но голоса других студентов их заглушали. За пару метров она еще ускорилась, отчего в раскрытые объятия Коли почти влетела. Обвила руками его шею, а его теплые ладони сжимали ее талию. Он рассмеялся ей на ухо: — Привет, Люда. Она смущенно отстранилась, все еще улыбаясь. Кивнула. — Привет, Коля. Не ожидала тебя увидеть здесь. Его волосы на макушке были расчесаны и слегка уложены, но на контрасте с ее воспоминаниями из больницы это сильно бросалось в глаза. Люда уже запомнила его вечно растрепанные волосы и сонные глаза. А сейчас ни то, ни другое не соответствовало этому. Глаза были ясные и уверенные, горящие. Очень-очень живые. Что-то приятное стало разливаться по телу, словно принимало в объятия каждую ее клеточку. — Пришел со всеми повидаться. Вдруг уже и забыли кто такой француз Тибо? — шутил он, пока Люда, как завороженная, глядела на него. И он смотрел так же, запоминая каждую деталь, каждую веснушку, каждую ямочку на лице. Она засмеялась. — Тебя забудешь, как же. Нежность в ее голосе пронзила его насквозь. Его глаза еще больше потеплели, отчего очень сильно захотелось его поцеловать. Но не при всех же? Потом будут еще ерунду всякую болтать! — У тебя где пара? — он кивнул на ее портфель. Люда аж встрепенулась, совершено забыв, где находится. Точно голову потеряла! — На третьем этаже. А ты куда шел? — А я никуда не шел, — он предложил ей свой локоть, а на лице играла улыбка, как у сытого кота, — тебя ждал. Идем, провожу. Она бы могла завизжать от переполняющих чувств. Очень захотелось уткнуться носом ему в грудь, чтобы никто не видел ее красных от смущения щек. Вместо этого Люда быстро отвела глаза в потолок и вытянула губы, чтобы казаться не настолько влюбленной. — Ты меня смущаешь, — почему-то произнесла она, как будто Коля и так этого не знал. Но он вдруг остепенился, выпрямился и слегка голову опустил. — Извини, — прозвучало так тихо, что Люда и сама удивилась. Коля всегда говорил уверенно, от того и громко. Улыбка на ее лице стала медленно сползать, пока она понимала, что расстроила его. — Нет-нет. Забудь, — она сама схватила его локоть, пока он окончательно не разочаровался в своей непутевой подруге. — Ты меня всегда смущаешь. Это приятно. Он посмотрел на нее снова. Теперь же с каким-то ранее невысказанным восторгом, восхищением. Люда видела такой взгляд на себя чуть ли не впервые, потому просто глупо улыбалась. И слова не нужны были.

***

Зина постоянно твердила ей, что Людка счастливая. Первая любовь же, а такая крепкая. Говорила, что Дубинина удачливая, а то у самой вечные проблемы с Госей. Юрка Кривонищенко и Рустик больше всех шутили и Коле подмигивали постоянно. Люда только потом поняла, что они все знали еще до похода — вот ведь жуки, а ей ни слова! Хотя, может, оно и к лучшему. Влюбилась бы она в Колю, если бы знала все с самого начала? Настоящий ответ — да. Возможно, это заняло бы чуть больше времени, и она бы долго в это не верила, но все равно оказалась бы на том же месте. Менять ничего не хотелось. Со временем Люда привыкла к тому, что за ее спиной, с ней под руку, впереди нее всегда шел Коля, защищавший со всех сторон. Она давным-давно забыла каково это, привыкла везде быть сама за себя. И приходилось бороться со своими инстинктами, когда Коля хватал ее тяжелый портфель, а она упорно не отдавала; когда Коля предлагал свою помощь в чем-либо, а она качала головой и корпела над учебниками допоздна, пока пар из ушей валить не начинал. Приходилось привыкать и к тому, что когда человек любит, он готов сделать что-то безвозмездно. Так ей было неловко, когда он отменял свои товарищеские встречи, чтобы сходить с ней в кино, когда таскал ей книги запрещенные, когда дарил ей что-то, и она нервно пыталась придумать что бы такого сделать в ответ. Пока однажды он ей не сказал, что «делает это не потому, что ждет чего-то взамен, а потому что ему нравится видеть ее улыбку». Коля умел красиво говорить, а она нет. Всегда краснела и ерунду какую-то несла, пряча глаза, чтобы не видеть, как он смеется. Он никогда не смеялся, только обнимал за плечи, носом зарываясь в светлые волосы. И снова говорил комплимент, от которого у Люды даже уши красными становились! И так по кругу, до тех пор, пока она не перестала переживать по этому поводу и смирилась с тем, что из них двоих Коля владеет словами лучше. Она проявляла свою любовь по-другому, и Коля это знал. По тому, как она постоянно грела ему ужин, просыпалась рано утром, чтобы накормить его перед сменой, даже если в тот день у нее не было утренних пар. Как она перебирала пальчиками его волосы, когда приступы мигрени становились едва выносимыми, и рассказывала незамысловатые истории из детства. Как она встречала его с работы, как расспрашивала обо всем, хотя он знал, что ее это мало интересует, само строительство. Но ее интересовала его жизнь, и это было главным. Люда не обвиняла и не обижалась, если иногда из-за работы, из-за расписания они виделись редко. Он уезжал к маме в Кемерово, и Люда верно его ждала. Звонила через телефонную будку, с упоением слышала сжатые скучные рассказы — он всегда обещал, что полностью расскажет при встрече. Она искренне смеялась над шутками, которые он вставлял, даже когда слезы были слышны в ее голосе. Но Люда всегда храбрилась и ни в чем не признавалась. Один раз только он услышал, как она всхлипнула, когда они прощались. «До встречи, Коленька» прозвучало так грустно, что он чуть не сорвался в Свердловск сразу же. И любовь эта проходила любые проверки — и временем, и погодой, и посторонними людьми.

***

Вся проблема в том, что Люда была неуверенна. Не в их отношениях или Коле, а в себе. Мало кому захочется иметь такую спутницу. Люди вокруг этого особо и не скрывали, ведь Люда постоянно все контролировала, зачастую предпочитала дискотеки тихим чтениям книг дома, училась на высшие оценки и постоянно, вечно смущалась. Двумя словами — была скучной. Никто никогда не любил ее так, как любят девушек — Юрка Криво и Зина любили ее как сестру, у Дубининой не было сомнений; мама и папа любили как дочь. Поэтому она абсолютно не знала как быть подобающей девушкой — какие вещи носить, как себя вести, что говорить. Ее мысли часто метались к тому, что совсем скоро Коля ее разлюбит. Поймет, насколько она бестолковая, обнимет на прощание и оставит в одиночестве. Но зато нашел бы себе получше девушку, и красивее, и опытнее. У него бы тогда не возникало проблем с ее неловким румянцем, глупыми и детскими словами. А теперь и однокурсники что-то говорили о пропадающей любви. Мол, любовь часто утихает, когда девушка перестает привлекать, но парни не говорят об этом. Молча придумывают слова, которыми можно было бы расстаться, и ищут себе будущих подруг. И от этого стало некомфортно — неужели, некоторые люди настолько не уважают тех, кого когда-то любили, что готовы на такую подлость? Не проще ли прямым текстом сказать «Прости, прощай» и разойтись мирно? Понимающая девушка ведь не закатит истерики. Расстроится, да, но должна принять его решение. Люда поклялась себе, что с ней и Колей такого никогда не произойдет. И подумала, что надо поговорить с ним об этом. Он всегда твердил, что основа всех отношений — это разговоры, без них ничего не получится. Домой она пришла совсем подавленная, что было несвойственно. У Люды всегда много энергии, рассказов и широченная улыбка, а сейчас не было ни одной позитивной мысли в мозгу — сплошные переживания о будущем. И поделиться не с кем, пока Коля не придет. Зинка, наверное, с Госей гуляет, она ей что-то такое говорила. Кажется, что даже в квартире все потускнело на пару тонов, настолько скверное настроение было. Она обессилено села на краешек кровати напротив шкафа с зеркалом на дверцах. Словила свой же взгляд и как-то ужаснулась. Косички растрепались, но волосы на макушке были странно и некрасиво прилизаны. Это случайно вышло, Люда не уделяла этому внимание. Платье было слишком старое, уже зашитое на плече, но на самом деле преданно любимое Людой — светло-розовое, ей его родители подарили на восемнадцатилетие. Привычной улыбки на лице не было, лишь жалкий отголосок. Она попыталась приподнять уголки, но грустные глаза никак не помогли в передаче нужного эффекта. Все еще хотелось плакать. Села прямее. Руками осторожно провела по ребрам, те хранили много воспоминаний. И о бессонных ночах, и о долгих истериках, и о страшном холоде. Слезы навернулись на голубые глаза, но она быстро их сморгнула. Подошла к зеркалу, пристально глядя на саму себя. Отодвинула волосы на лбу, чтобы открыть взор на шрам, оставленный льдами горы Отортен. Кончиками пальцев легонько провела по нему, но ощущения были хуже некуда — как будто снова оказалась на снегу, как будто снова разрывалась между мольбой о смерти или о жизни. Покачнула головой, чтобы прогнать все ужасные картинки. Не помогло. Снова посмотрела на себя. Расплакалась. Она ненавидела то, что часто стала плакать. Врачи сказали, что это нормально после таких событий, что ей потребуется не один год, чтобы восстановиться. Она ненавидела то, что стала так чувствительна и восприимчива ко всему. Малейшие напоминание о травме отзывалось неприятными мурашками по всему телу, становилось труднее дышать. Люде не хотелось бы слабой, она ведь всю жизнь была сильной! А теперь ничего поделать не могла — плачет и плачет. Не хочет, но слезы не спрашивают. Она старалась не плакать при ком-то, даже при Коле. Пару раз срывалась при Зине в больнице, но с тех пор находила убежище дома, чтобы никто не видел. Нельзя проявлять слабость, нельзя чтобы кто-то знал. Людям дай повод поглумиться, не отстанут же! Люда это знала, хорошо знала. Но она не услышала хлопка двери и не слишком осторожных шагов Коли. Не услышала, как он зовет ее. Не вышла из комнаты, поэтому он пришел к ней сам. Зрелище, наверное, так себе. Стоит напротив зеркала, плачет, а что плачет — непонятно. Люда не сразу заметила его. А признав, вздрогнула, быстро вытерла слезы и улыбнулась вымученной улыбкой, что едва ли походила на искреннюю. Коля не купился, она сразу догадалась. — Привет, — она двинулась в сторону него, чтобы быстро оставить поцелуй на щетинистой щеке. — Извини, я не успела суп разогреть. Подождешь немного, ладно? — Нам на стройке Катя пирожки приносила, — все еще растерянно пробормотал Коля, следя за каждым ее движением. Она остановилась на пути на кухню. — Не голоден я, в общем. Ее голубые глаза в минуту как-то потускнели, даже фальшивая улыбка сошла с девичьего лица. Она старательно сделала вид, что это ее никак не задело — да и, в конце-то-концов, не должно. Если человек проголодался, почему ему не поесть, если предлагают? Так говорил ей разум. А сердце, глухо стуча в области груди, отчаянно твердило, что это она должна была его кормить. Ей нравилось быть той, чью еду он хвалит. И приходит с работы, казалось бы, всегда жаждая испробовать что-то новое, что Люда приготовила. А теперь, видимо, не стало ничего в этом особенного. Может, никогда и не было, это просто ее наивная душа напридумывала себе всякого. Она поджала губы и не слишком быстро кивнула: — Хорошо тогда. В голове мимоходом всплыли слова о том, что мужчины, еще не ушедши от своих нынешних спутниц, уже подыскивали себе новых.

***

Коля всегда знал, что ночь его очаровывает. Ночью все кажется иным — порой более сложным, порой наоборот. Иногда ему казалось, что он может свернуть горы, а иногда хотелось сдаться. Он любил смотреть на луну и ее яркий свет, на пустые дороги, на горящие огни в доме напротив. Любил курить по ночам на балконе, размышлять о своем. Он никогда не знал, о чем будут его мысли в эту ночь. В некоторые дни Коля думал о злосчастном походе, который возымел так много эффекта в их жизнях. Вспоминал, как тяжело было открывать глаза, как приятно было почувствовать тепло помещения, а не холод несчастной горы. Как тишина давила, как хлестало незнание. Как сильно хотелось, чтобы второе февраля было его последним днем, как он мечтал о том, чтобы боль прекратилась. Как прикусывал подушку, чтобы не кричать, как молился во время приступов. А еще он вспоминал легкий силуэт Люды, танцующий по палате. Вспоминал, как она приходила к нему каждый день, зарывалась пальцами в волосы, как только ему сняли повязку. Заставляла его смеяться в самые тяжелые дни, вызывала искреннюю улыбку одним предложением. Она была светом среди вереницы темных событий, и Коля не мог просить большего. Ему грело душу, что она мирилась со всеми трудностями, крепко хватала его за руку, чтобы никогда не отпускать. Если быть честным, почти всегда его мысли так или иначе метались к Люде. Это могло быть что-то совершенно простое — например, он думал о том, как она бодро с утра рассказывала о вчерашнем выступлении в УПИ. Это могло быть и что-то серьезное, но вызывавшее еще больше трепетных чувств в его сердце — как она ждала его после совсем поздних смен, даже если глаза уже слипались, и она едва понимала что происходит. Вот и сегодня он думал о ней. Стрелки на циферблате указывали на первый час ночи. Коля стоял на балконе с пачкой папиросы, вглядывался в вид за окном — все те же панельные дома, тот же желтый цвет фонарей, те же слова на асфальте, написанные детским кривым почерком. Люда уже спала. У нее была особенность всегда сжиматься в маленькую фигуру, когда она спит, только обычно Коля вытягивал ее на середину кровати, обхватывая за талию, а в эту ночь она отодвинулась совсем к краю. Мало того, что физически, так еще и закрылась от него ментально. Осознание этого вводило его в еще более глубокие размышления, он никогда не чувствовал себя растеряннее, чем сейчас. С того самого момента, как он пришел, Люда была отстраненной. Расстроенной что ли. Коля рассказывал ей какие-то дурацкие истории с работы за последнее время, о которых не говорил прежде, в попытке хоть как-то ее развеселить, но все безрезультатно. Она часто отключалась (он знал это по стекленеющим глазам), но не делилась тем, что творится в ее мозгу — все молчала. Эта тишина ударяла по Коле все сильнее и сильнее. Она плакала. Покрасневшие глаза и мокрые щеки были тому явные подтверждения, даже если он не доверял тому, что сам видел. Она пыталась храбриться, но взгляд выдавал всю душевную грусть. Он не знал, что сказать, как поддержать. Слова застряли комом в горле. Копаясь в собственной голове, он раз за разом возвращался к одной и той же догадке. Она ему не доверяла. А как еще это объяснить, если Люда не говорит ни слова о том, что ее гложет? Она могла бы бояться, что он посмеется над ней, но он уже давно так не делал. Он больше не смел шутить неудачные шутки про нее, что было привычным делом до похода. С тех пор ведь много времени прошло, он исправился! Хотелось думать, что и доверие ее тоже заполучил. Нехорошие мысли в голове твердили, что не заслужил он никакого доверия. Она ушла спать слишком быстро, хотя обычно задерживалась допоздна. «Я ловлю каждый момент, пока ты дома», говорила ему Люда, пока он счастливо целовал ее в макушку, и она смеялась. В этот вечер она одарила его только одним поцелуем после работы, ни разу не взъерошив его волосы. Он поцеловал ее на ночь, но она не расплылась в блаженной улыбке. Коля действительно испугался. Самобичевание на балконе с папиросой во рту привели его к тому, что он допустил мысль, будто она просто могла разлюбить. Он чуть дымом не подавился, закашлявшись. Такое бывает, ему говорили. И в двадцать, и в сорок лет. Это ведь чувства, их нельзя контролировать. Они либо есть, либо их нет. Не мудрено, что на самом деле так оно и случилось — Люде было сложно ужиться с их графиками первое время, сложно свыкнуться со всем новым, что пришло в ее жизнь. Может, она решила, что хватит этого цирка? Тогда это было бы грустно. Ему бы пришлось уйти, если бы она попросила, а по всем законам морали так ей и следовало бы сделать. Он начал думать про все моменты, что теперь связывали их. Там было намного больше, чем до похода, до пятьдесят девятого года. В копилке воспоминаний хранилось их первое свидание. Лето, прохладный ветерок, мороженое за девятнадцать копеек, его куртка на ее плечах, ее красное платье с белым пояском. Цветок в ее волосах, который Коля сорвал с клумбы, ее смех. Закатное солнце, последние лучи и легкое прикосновение ее губ к его. Розовый румянец на ее щеках, громкое обещание о завтрашней встрече. Он, конечно, помнил все до мелочей. Надеялся, что она тоже. Но если для Люды это значило не много, он мог бы с этим справиться. Коля готов любить ее просто так, не взаимно, на расстоянии. Он бы приходил каждую неделю в институт, просто чтобы увидеть ее в коридорах, услышать ее речи, увидеть улыбку, даже если та будет посвящена не ему. Он бы спрашивал у Зины о ней, отправлял бы открытки на праздники, принес бы цветы на выпуск. Даже если она больше не любит, даже если для нее это теперь ничего не значит. Никто никогда не говорил, что любовь — это легко. Коля потушил сигарету. Бросив последний взгляд на спящий город, зашел обратно в спальню. Посмотрел на Люду. Она нахмурилась во сне, но все равно была самой красивой девушкой, которую он когда-либо видел. Волосы заплетены в косу, ночное платьице прилипло к телу, одеяло сползло на бок. Он осторожно поправил его. Лег рядом, взглядом уставившись в потолок. Сон все не шел — мысли не давали. Коля аккуратно взял Людину руку в свою, мягко сжал ее, стараясь не разбудить. Запоминал как она ощущается, какое тепло делит с ним. Запоминал каждую деталь, словно видел в последний раз. Может, так оно и было. Ночью чувства обнажались. Поэтому он часто мечтал просто смотреть на Люду всю ночь напролет и думать, думать, думать. Он думал о ней, когда становилось тяжело, когда хотелось бросить все. Он думал о том, как тепло спать с ней в одной кровати, о том как идеально ощущается ее талия под его рукой. И каждый раз его рука двигалась с таким трепетом, с такой осторожностью. Как будто она — это щенок, которого можно спугнуть резким движением. Как будто она — это дражайшая в мире хрустальная ваза. Возможно, Люда была слишком хорошей, чтобы предназначаться ему. Тогда было бы жаль все дни, что она отдала и посвятила их встречам, хотя могла бы растратить на того, кто был бы достаточно подходящим ей. Коле отчаянно хотелось поцеловать ее сейчас. Нельзя, она ведь спит. Он теперь вообще сомневался, что имеет право когда-либо ее целовать. В голове был ураган. Мысли мешались с воспоминаниями, грустные с веселыми, подавляющие с заставлявшими жить. Там были все маленькие вещи, которые составляли одну большую. В жизни ведь только раз делается что-то большое, а все остальное — это что-то маленькое, но не менее значительное. Коля не знал во сколько мысли позволили ему, но на рассвете он уже точно провалился в беспокойный сон.

***

Люда была ранней пташкой. Она всегда просыпалась раньше Коли, аж в шесть утра, просто потому что ей нравилось. Он обычно спал дальше, будучи слишком уставшим после смены на стройке, но сегодня он спал чутко. Потому и проснулся тогда, когда Люда встала. Он открыл глаза. Солнечный свет попадал прямо на нее, подсвечивал голубизну сонных глаз, золотил светлые волосы. Она пока не заметила то, что он не спит, любуясь утренними лучами и чистым небом за окном. Люда была невероятно красива, словно с каждым днем все краше и краше. Коля всегда отмечал это в голове, но не всегда говорил вслух. Сам не знает почему. Она не улыбалась, нет, но уголки губ были приподняты. Он обрадовался, что с утра у нее хорошее настроение — всяко лучше, чем вчерашний ужасный вечер. Было много вещей, которые Коля хотел бы сделать по-другому. Например, не говорить ей об этой Кате злосчастной! На Катю все ребята на заводе глаз положили и смеялись над Колей, потому что он только фыркал и глаза закатывал. Зачем ему эта Катя, ну, правда! А Люде он ведь так и не сказал. Вдруг она надумала чего неправильного и расстроилась? Он мало понимал в психологии, ориентировался по внешним признакам, но что-то могло скрываться и в, казалось бы, обычных жестах и интонациях. Эх, надо было читать книжки по психологии! Он бы пошел за ней, когда она скрылась в гостиной. Сел рядом, обнял бы за плечи, целовал в макушку, в лоб, но губы бы тронуть не посмел, пока сама не попросит. Он бы обязательно спросил что-нибудь у нее, а не рассказывал ненужные истории. Его обязанностью, в первую очередь, было заботиться о ней и помогать, а он ни того, ни другого, получается, не сделал. Ночные мысли все еще преследовали его. Может, оно и к лучшему, что она его разлюбила. Не будет больше мучаться с его растерянностью в таких моментах. — Ой, Коля, — вдруг раздался ее голос в тишине, звуча негромко от недавнего сна. — Ты чего не спишь? Он пропустил момент, когда она посмотрела на него, с головой уйдя в собственные мысли. Сейчас Люда была улыбчива, взгляд мягок, и тонкая кисть уже тянулась, чтобы погладить его по волосам. Сердце Коли стало колотиться сильнее, когда он почувствовал легкое прикосновение ее руки. Мысли забегали быстрее. Он думал, не заставляет ли она себя это делать? Она была спокойна. Привычно светлая, любимая Люда. Ничто не говорило о том, что ее что-то могло беспокоить. — Не знаю, — сказал он. Знал ведь. Спал беспокойно. Перед сном чуть ли не с отчаянием держал ее за руку. Дергался при каждом громком звуке с улицы. Услышал, как она зашевелилась, потому и проснулся. Но Коля этого не сказал. — Ты ложись. Еще есть время поспать, — ее улыбка стала шире. Он мог бы заново влюбиться. Коля не хотел больше спать. Он бы предпочел провести каждую свободную минуту с ней, чтобы запомнить каждую мелочь, каждую деталь, каждое слово, которое она скажет. Боялся, что это все станет последним. Тогда уже ничего заново он не прочувствует, все, что останется — это те самые воспоминания. Он покачал головой: — Нет, я встаю. — Рано ведь, — она двинулась чуть ближе к нему на кровати. Коля осторожно оценивал каждую ее реакцию, любое движение на сверкающем лице. Люда снисходительно улыбалась, а в глазах плескалась та же нежность, что и всегда. — Потом сил не хватит. У тебя еще вечером встреча товарищеская, Рустик недавно упоминал. Конечно, она помнила. Она всегда была той, кто напоминает о подобных мероприятиях, кто собирает его, гладит светлые рубашки. Только Коля не собирался никуда уходить от нее, будь то встреча с самим Хрущевым! Тем более такой день удобный — у Люды пары до обеда, и у него смена заканчивается пораньше. Еще успеют словить лучи закатного солнца, если она захочет с ним прогуляться. Он бы не стал заставлять. Коля приложился щекой к ее животу, блаженно прикрыв глаза. Никакой защитной реакции от нее не последовало, даже не дернулась. Сердцебиение Коли успокаивалось, пока она водила пальцами его отросшим волосам. Это действовало лучше любого успокоительного. — Я не пойду никуда, — пробормотал он тихо, но достаточно для того, чтобы она услышала. Люда хихикнула. — Ты так всегда говоришь с утра. Потом захочется. — Сегодня нет, — упорно настаивал он. — Сегодня я дома буду. С тобой. Она замолчала. Коля не видел ее лица, не видел глаз или губ, потому и сердце пропустило удар. Он испугался, не сболтнул ли лишнего. Хотя он говорил такое много раз, и раньше подобное могло бы смутить Люду, но не сейчас, не спустя столько времени. Он почти поднялся, но она мягко прижала его обратно: — Хорошо, — сказала она очень и очень тепло. Коля нашел ее свободную руку своей. — Значит, приготовлю что-нибудь. Он промычал в знак согласия, носом уткнувшись в ткань ее сорочки. Все было хорошо. Так ведь?

***

С тех пор прошла целая неделя. Только откинув мысль о том, что Люда вполне могла бы его разлюбить, Коля снова вернул ее ко всем остальным. Она все больше и больше отстранялась. Совсем не говорила о своей жизни, только постоянно спрашивала о его. А Коле до боли в сердце хотелось послушать о чем-то из ее мира, о том, что интересует ее, что вызывает яркие эмоции. Не говорила ни о хорошем, ни о плохом, от того становилось грустнее. Коля тоже молчал о том, что волнует его. Не хотел портить все окончательно. Вдруг им и так не долго осталось? Приступы мигрени участились. Он не хотел признаваться в этом, но ночами часто просыпался. Да и спать уходил поздно, стал чаще курить. Старался стискивать зубы, чтобы Люда не услышала и, не дай бог, не проснулась. Если она его больше не любит, то ей и незачем просыпаться посреди ночи, чтобы облегчить его страдания. Он вполне с этим сам справится. Даже если и Люда обладала какими-то волшебными пальцами, которые вмиг успокаивали, и голосом, который моментально убаюкивал. Но ничего. Ей тоже надо спать. В тот день на стройке ему было снова неспокойно. Навязчивые мысли, вернувшись, не давали ему передышки, потому Коля практически не обращал внимания на собственную работу. Парни, конечно, это заметили и не раз его одергивали, чтобы он в реальный мир возвращался. Помогало это минут на десять, а потом все заново. Коля часто смотрел на наручные часы, стрелка которых двигалась слишком медленно. Он считал часы и минуты до того момента, когда можно будет домой вернуться, к Люде. И поговорить о насущном, наконец, а то ему это все не нравится. Недомолвки какие-то, как будто чужие друг другу. В животе что-то неприятно перевернулось, пока он думал об этом. Так он и не смог собраться, что было для него непривычно. Коля — человек дела, он не позволял себе отвлекаться ни на что во время работы. Но Люда всегда имела привилегии в его жизни, становилась на первое место среди всех, всех остальных. Потому и мысли о ней не прекращались, и даже дело не могло этому препятствовать. Начальник решил, что он переутомился, давно выходных не брал. Выперли, в общем, Колю со стройки, похлопав по плечу. Сказали, чтобы шел домой, возвращался в понедельник бодрый и настроенный на общее благо. Коля не был расстроен — ну, может, только на совсем крохотную долю — отгул он и вправду давно не брал, тем более, что выпал такой шанс. Теперь он добрался до дома первым. У него было время, чтобы настроить себя на сложный разговор между ними, который должен был все прояснить. Коле не понятно, почему она внезапно стала его сторониться. Создается ощущение, будто вся жизнь стала рутиной, без Людиных изюминок все потеряло краски. Если дело в нем, то пусть так и скажет. Пусть скажет, что ему сделать, чтобы ей стало лучше. Или пускай выгонит! Пускай, он все стерпит. Намного больнее было бы смотреть, как со временем вся их любовь окончательно сходит на нет, как все прежде пылающее потухает. Очень не хотелось, чтобы их огонь внезапно стал пеплом. И Коля поклялся себе, что будет бороться за них. Он ни за что не сдастся! Он — железный турист из УПИ, и она тоже. Они никогда не бросают дело незаконченным.

***

Когда Люда вошла, он сидел и рисовал карты. Гося попросил, сказал, что срочно надо. Коля не против, чем-то нужно же заняться. Да и он любит это, ему несложно. Услышав короткий хлопок двери, его карандаш застывает над бумагой на пару мгновений. Это неприятное чувство в животе, которое уже не первый день кричит о приближающемся, достигает своего пика. Он знает, что сегодня они точно поговорят. — Привет, Коль, — говорит она из коридора ласково. Ее тон греет его уши. — А ты рано сегодня. — Привет, — он отвечает тише, чем надо было бы, потеряв контроль над собственным голосом. Откашливается. — Да начальник отпустил. Сказал отдохнуть. Коля переживал. Как будто снова оказался в походе. Когда обернулся, а Люды сзади нет. У него тогда такой страх в груди поселился, никто и представить не может! Зашагал обратно, как ошпаренный, в глубине души надеясь, что найдет ее, что не потеряет. Но сейчас она была здесь. Он сидел спиной к проходу за столом. На поверхность светила настольная лампа, подсвечивая ему карту, хотя и солнце еще не зашло. Карандаши разбросались, перемешались с линейками и ластиками. У него постоянно так случалось — творческий беспорядок, как шутил Юрка Криво, когда они еще вместе в общежитии жили. Ее шаги были легкими и едва ли слышными, но Коля ощущал ее присутствие каждым сантиметром кожи под свитером. Почему-то тогда его морозило, хотя на улице стоял май, вот он и надел что потеплее. Постепенно становилось жарко, и, наверное, надо было бы сходить переодеться, но внезапно сил ни на что не осталось. Люда оставила невесомый поцелуй на его волосах. Он выдавил жалкое подобие улыбки, на деле лишь приподняв уголки губ. Когда она села на диване, что стоял прямо возле стола, он смог взглянуть на ее лицо — с уже привычной тенью грусти и такой же несмелой, сжатой улыбкой. Глаза ее не улыбались, как делали прежде, и на секунду Коля подумал, что это конец. Люда, возможно, прямо и не скажет ему уходить. Не скажет, что разлюбила, что не хочет больше «проводить вечность с ним». Коля бы понял все и так — по удобному подбору слов, по взгляду, который она прятала, по пальцам, которые начинала сгибать от нервов. Она молчала, смотрела на него за работой. Коля иногда позволял себе поднять взор на нее. Насладиться ее домашним видом: растрепанными волосами, складками на платье, которое она старательно выглаживала, ногами, подогнутыми под себя. Люда, на самом деле, никогда не была простой девушкой. Как минимум, для него. Она точно не была спокойной — вечная заводила, главная любительница песен и плясок, всегда разжигающая огонь праздника в выходных походах. Любила поспорить о чем-нибудь порой и не столь насущном, размышлять о чем-то бессмысленном. Всегда старалась всех поддержать, протягивала руку помощи. Всегда храбрилась, никогда страха не показывала, улыбалась через все невзгоды, старательно сдерживая желание попрыгать в луже в дождливый день. Она выпрашивала запрещенные книги из-за неутолимого любопытства, спрашивала чуть больше, чем было прилично. Он знал каждую деталь, связанную с ней. Началось с того, что запомнил ее расписание, с кем она общается, по каким предметам лучшие оценки. Запомнил, что она ест. Запомнил звук ее смеха и искру в глазах. Со временем Коля узнал какая она задорная и непокладистая, отважная и честная, отзывчивая и добродушная. Узнал и о том, какая ранимая и чувствительная (а сам о себе узнал, что дурак каких поискать). И он любил каждую деталь в ней, каждую каплю, составлявшую большой океан. Потому завороженно смотрел на нее, пока она глазами уткнулась в собственные руки, заламывавшие длинные пальцы. Она всегда так делала, когда что-то обдумывала. Колю это волновало все больше, но сам ни слова выдавить не мог. Ком в горле встал и все. Хоть заклинание читай, чтобы заговорить! — Коль? — М? — он старательно вычерчивал объекты на карте, побеждая тряску рук. — А ты… — Люда закусила губу, как будто не могла что-то сказать. Вот оно. У Коли тысяча эмоций за одну секунду сменились, пока нервы один за другим прощались. — Ты бы сказал мне, если бы перестал любить? За своими мыслями он не заметил, как она подняла голову, и теперь голубизна ее глаз безнадежно топила в себе его карие. В груди защемило. Сердце, конечно, не могло перестать биться, но примерно так и ощущалось. Казалось, все звуки затихли, и тишина окутала их с ног до головы. Коля боялся что-то делать, боялся за их совместное будущее. Она, конечно, не пропадет без него, будет жить дальше. Да за ней весь институт, наверное, бегать будет. Получит прибыльную работу, будет есть мороженое с кем-нибудь новым. А Коля никого-никого больше не полюбит. Будет вечно хранить воспоминания о солнечной Люде Дубининой и не подпустит больше ни единого человека. Там только ее место. Может, им не суждено, но ему все равно как-то. — Обязательно сказал бы, — он кивнул, совладав собственным голосом. Старался звучать ровно, словно не хотелось прижать ее к себе и слезно умолять остаться. — А ты? Молчание. Сердце стучит в ушах. Время замедляется. Голова тяжелеет. Слезы застывают в горле, ища выход наружу. Дышать становится как-то труднее. Люда кивает, а глаза блестят. Делает глубокий вдох. Коля тепло узнает ее привычку вечно храбриться, когда дело доходит до чего-то тяжелого. Страх никуда не уходит, он только подпитывается. — Да. Сказала бы. — Значит говори, — слетает с губ Коли практически неосознанно. Он опускает глаза от бессилия, от безысходности. Рука поднимается на затылок, сжимая волосы. Люда смотрит на него в недоумении. Пытается столкнуться с его взглядом, прочитать там то, что через жесты может, но он его отводит. Она находит его руку, ту, что безвольно на колене лежит, сжимает в своей, но он никак не действует в ответ. — Что говорить? — пробует она слова. Коля все еще упирается взглядом в собственные колени. А потом резко голову задирает — брови нахмурены, в глазах стоят непрошеные слезы. Коля со стула подскакивает, становится за несколько шагов от нее, держит неозвученную дистанцию. — Я же вижу, Люд, я вижу! Ты молчишь, а в голове что-то тяжелое обдумываешь, не делишься ничем. Я слушаю твои рассказы из института, а ощущение, как будто ты меня отвлечь от важного пытаешься. Ты так морально далеко от меня, Люд, и мне так от этого больно. Ты даже спишь теперь на краю, нарочно ведь туда двигаешься. А я и сказать что боюсь, чувствую себя плохо от одной только мысли. Может, тебе не нравится все это? Так ты скажи. Прогони меня. Или тебя эти три несчастных года разницы пугают? Я не знаю, что мне сделать, чтобы стать лучше для тебя. Я весь мир, весь мир, слышишь, готов к твоим ногам положить, а надо тебе оно? Если я тебе противен, ты говори. Я сейчас же все свои вещи соберу, ни одной не оставлю. И забудь меня, что вообще в жизни твоей такой был. Я чувствую, будто ты обманываешь себя в чем-то, но я не знаю, понятия не имею в чем. И мне от этого так больно, так плохо, что я не заслужил твоего доверия. Потому что будь оно, ты бы мне сказала, да? Ты бы шла ко мне, чтобы поговорить, чтобы бросить камень с плеч? — он смотрит на нее пристального, глаз не сводит, хотя уже мало что видно из-за слез. Он яростно вытирает их движением руки. — Так что ты говори, Люд. Если не любишь, то прямо скажи. Я все переживу, я все стерплю. Его голос ломается. Всхлип раздается из самой души, рвет все, что на пути в груди попадается. Внутри жжет, снаружи тоже. Коля не знает, куда себя деть, куда спрятаться, чтобы не слышать того, что она скажет. Плакать перед ней не унизительно, если это поможет доказать искренность его чистейших чувств. Он словно стоит на суду и ждет приговора. То ли казнить, то ли помиловать. Люда глядит на него с полнейшим шоком на лице, глаза расширены. Покраснели от стоявших в них слез, она даже моргать не смела во время его монолога. Только еще сильнее вжалась в спинку дивана. Молчит, выглядя совершенно потерянной. Грудная клетка то поднимается, то опускается, и звук дыхания становится единственным звуком, наполнявшим пространство. Она встает. Близко не подходит, чтобы смотреть ему в глаза, но голову при этом не задирать. — Я люблю тебя, — сказала она тихо, контрастируя с его громкой тирадой. — Не сомневайся в этом ни на секунду. И я хочу быть с тобой, и я хочу быть той, кто готовит тебе завтраки, обеды и ужины, кто встречает тебя с работы, кто гладит тебе рубашки и ругает за неаккуратно сложенные. Той, кто целует тебя перед сном и когда ты просыпаешься, кто рассказывает тебе истории, кто звонит тебе в Кемерово. Кому ты приносишь цветы, говоришь все эти красивые слова. Кого ты заставляешь краснеть одним предложением и смеяться от одного слова. Люда говорит нежно и ласково. Как будто обнимает его, наполняет организм теплом, согревает в зимнюю стужу. Он не прогоняет слезы в глазах, любуется ей и тому, как прекрасно она повествует о любви, смущаясь. Но он все еще не понимает зачем она говорит такие слова, если сама все больше и больше отстраняется. — Но, знаешь, я боюсь, что однажды то, что я хочу, больше не будет тем, что хочешь ты, — кристально чистая слеза одиноко скатывается по ее румяной щеке, пока она мягко приподнимает уголки губ и наклоняет голову. Тут же качает ею и неловко смеется, опуская взгляд. — Ребята в институте говорили, что со временем любовь проходит. Некоторые так и остаются жить из-за какого-то чувства долга, ответственности, а некоторые расходятся. И что мужчины начинают себе новых искать, пока еще со старыми не разошлись. Это глупо, правда, но я думаю об этом постоянно. И я знаю, что ты бы так не поступил. Она молчит, обдумывая следующие слова. Коля тоже ничего не говорит, но начинает понимать, к чему все идет. Хочется ударить самого себя — значит, сделал он что-то, если она поверила в эту ерунду! Наверное, мало времени стал уделять ей со всей этой работой, стал принимать ее заботу как должное. — Какой-то порочный круг получается, — она издает раздосадованный смешок, снова поднимая затылок. — Я просто боюсь, что однажды ты присмотришься достаточно хорошо, чтобы понять, что я тебе не подхожу. Я такая простая, до жути! А ты Коля Тибо, чуть ли не самый обсуждаемый парень в УПИ. Есть ведь девчонки более выдающиеся, чем я. Наверное, после того, как я с тобой поступала последние дни, тебе бы и впрямь стоило расстаться со мной. Подобающая девушка ведь так не делает! Она становится все грустнее и грустнее, пока реальность до нее доходит. Осознание все отчетливее виднеется в ее голубых глазах: — Какой ужас. Я совсем не гожусь, — и слезы начинают катиться рекой. Она шмыгает носом и утирает их, но все без толку. Возводит глаза к потолку в попытке перестать плакать. Коля больше не собирается давать ей шанс ускользнуть. Он притягивает ее в объятия, подставляя свою грудь для ее девичьих слез. Люда руками упирается, голову послушно склоняет. Он целует ее макушку. — Не нужен мне никто, кроме тебя, Люд. Ни одна выдающаяся девушка, до коли ты со мной будешь. Да и если не будешь. Я тебя одну люблю, тебя одну в сердце своем храню, — шепчет ей на ухо, ладонями сильнее обхватывает. Она отстраняется, чтобы в глаза посмотреть. И улыбается, а по щекам слезы текут. Люда кивает. Верит. Хочется на весь мир кричать, что любит его, но зачем ей этот мир несчастный?