Ширма

Ширма была старинная, чуть поблекшая от времени. Расписанная по черному полю бледно-розовыми хризантемами и драконами благородного тусклого золота, она передавалась в клане Кучики из поколения в поколение, так же как знаменитая библиотека и не менее знаменитая гордость. Гордость и несгибаемая воля – вот тот стержень, что поддерживал единственного наследника клана последние пятьдесят лет, намертво распрямив его плечи и наглухо пригасив улыбку. Ну что ж, если улыбка – это цена покоя, то он готов ее заплатить, последний в роду, капитан шестого отряда Готей 13 Кучики Бьякуя… Ширму принесли слуги Гордости и Несгибаемой Воли, чтобы поставить заслон между ним и Нарушителем Спокойствия. Никто иной, как его собственный лейтенант, спал сейчас там, прямо на полу, выронив из обмякших, перепачканных тушью пальцев недописанный отчет,- длинную, нудную и, в общем-то, никому не нужную бумажку. Только Ренджи умел засыпать вот так вдруг, полностью погружаясь в сон, как и во все, что он делал. Дел же у лейтенанта было немало! До полудня он, как на крыльях, летал по поручениям своего капитана, умудряясь еще накормить того обедом и напоить скверно заваренным чаем собственного приготовления, потом, скинув с плеч кимоно и сверкая голым, тигровым от татуировок торсом, изматывал отряд жесткой тренировкой, и его алая грива развевалась в передних рядах, словно стяг. От его голоса и свежего, хрусткого, как первый снег, смеха звенел, казалось, сам воздух, и просторный кабинет, где вечером Бьякуя и Ренджи занимались рутинной бумажной работой, был тесен от ощущения его яркой, настойчивой, сильной рейацу. А теперь он спал, угаснув, словно лампа с приглушенным внезапно фитилем. Сон сморил лейтенанта шестого милосердно и быстро, по-видимому, решив, что три часа внеурочной возни с документами, пусть даже в роскошном капитанском поместье, - это уже слишком… Бьякуя не мог объяснить, почему он не отправился спать в свою спальню, предоставив Ренджи заботам слуг. Он не мог объяснить так же и того, почему такими мягкими и осторожными были его собственные руки, когда он снимал с лейтенанта форму и, уложив его на футон, укрывал одеялом, подозревая впрочем, что очень скоро оно окажется сбитым в ногах разметавшегося во сне Абарая. И уж точно не мог он себе объяснить, зачем приказал поставить эту несчастную ширму, отделив себя от глубокого сонного дыхания рядом. Свет свечи плясал на крыльях драконов благородного тусклого золота, вдыхая в них бледное подобие жизни. А само ее воплощение смешно сопело за ширмой, и текли ярко-красной рекой волосы на плечи, на постель,- в самую душу Кучики, истосковавшуюся по теплу. И господи, как же хотелось пинком сбить древнее шелковое великолепие, наступить босой ногой на Гордость и Несгибаемую Волю, усмехнуться давней, забытой так прочно, дерзкой улыбкой в застывшие лица этих монстров,- и броситься в алые волны, словно в саму жизнь, безответственно и безоглядно! Согреться в умных, сильных, верных руках; словно степной ветер, пить и пить глубокое, горячее дыхание, стать еще одним черным штрихом на широкой груди и сладко вздрагивать в такт биению сердца… Только луна, заглянувшая в комнату через раздвинутые оконные створки, увидела, как, прижимаясь лицом к расписному шелку, наследник благородного дома Кучики и капитан шестого отряда Готей 13 беззвучно плачет от обжигающей близости невозможного. И только бледно-розовые хризантемы и тусклые золотые драконы услышали тихий, срывающийся шепот: -Идите ко мне, тайчо…