Вечность

У сожалений есть клыки. Они неумолимо вгрызаются в мысли. У сожалений есть когти. Они впиваются сквозь щели и борозды искривленного разума. Демон видел только грубый силуэт юного господина, сидящего на другом конце кровати. Постепенно его фигура становилась отчетливее, затененная мягким светом луны, что пробивался в окно комнаты для прислуги. Свечи тихо мерцали, позволяя разглядеть кукольную красоту его лица, его изящное, хрупкое тело. Себастьян перевернулся на спину и чуть приподнялся на локтях, наблюдая, как юный господин ползет к нему на своих четверых. Мальчик взобрался на него верхом и, расположив ноги по обе стороны торса, невесомо на нем восседал. Господин нежно смотрел на него сверху вниз, его обычно бесчувственный взгляд смягчился под взглядом Себастьяна, а на вечно хмуром лице пронеслась тень улыбки. Юный господин… Вы вернулись… Запах господина и близость его тела опьяняли, пробуждая в демоне нечто, что давно дремало. Его переполняла необходимость прикоснуться к телу маленького графа, почувствовать его, попробовать на вкус. Он провел пальцами по мягким, как шелк, волосам, смахивая с глаз локоны цвета ночного неба. Мальчик на удивление не увернулся, не оттолкнул его руку, не дал пощечину, не обвинил его в вольности. Сомкнутые веки подрагивали, и юный граф издал тихий стон удовольствия. Себастьян перешел к шее, легонько проводя пальцами по мягким, пушистым волосам на затылке. Он позволил руке скользнуть вниз, до плеч, поглаживая спину мальчика, что, как он представлял, должно было ему понравиться. Мальчик закрыл глаза, вздохнул и прогнулся под прикосновением дворецкого. Наконец рука Себастьяна остановилась на бедре, мягко поглаживая нежную кожу, отчего хрупкое тело маленького лорда покрывалось мурашками. Вторую он притянул к щеке мальчика. Граф в ту же секунду ответил, мягко потираясь о ладонь, словно кот, который просит, чтобы его приласкали. Себастьян очертил мягкие губы господина и скользнув большим пальцем в рот, где его встретил маленький розовый язычок. Юный господин… прошу… назовите мое имя. Себастьян… выдохнул мальчик, прижимаясь к ладони демона нежным поцелуем. И так же быстро, как он материализовался, мальчик исчез перед глазами демона, растворившись в пустоте. Исчезли и кровать, и канделябр, и комната, и все поместье Фантомхайвов, все кануло в небытие, развелось, как прах над погребальным костром. И демона вновь окутала темнота, с ним были лишь мысли и сожаления, острые, как когти и клыки. Прошли сотни лет с тех пор, как его контракт с Сиэлем Фантомхайвом подошел к концу. Сотни, возможно, тысячи лет, он потерял им счет. Прошли сотни, возможно, тысячи лет, — точно он не знал, — с тех пор, как жил Сиэль Фантомхайв, а затем жить перестал. Прошли сотни, возможно, тысячи лет, — точно он не знал, — с тех пор, как он был Себастьяном, его Себастьяном, а затем им быть перестал. Прошло много времени — сотни, тысячи лет, с тех пор как они создали связь, а затем один умер от руки другого, и тот тоже перестал существовать. С того времени демон устал от людей, от их испорченности, жадности, жестокости и безграничного лицемерия. Устал оттого, что любая праведность оказывается не более чем грязной завесой. Он устал от людского мира и людских душ. Познав возвышенный вкус амброзии, он не находил удовольствия в посредственных отбросах, что валялись на земле. В конце концов он устал от самого существования. Но бессмертие — это проклятье демона, а вечность — наказание за грехи. И вот, у него была целая вечность, которую он коротал с видениями прошлого, полувоспоминаниями, полуфантазиями, собранными из памяти человека, которым он был так недолго. Он переделывал их, прокручивал, переставлял, вновь и вновь проигрывал их в голове, пока они не стали блеклыми и рваными, как пленка старого кино, и уже невозможно понять, что было правдой, а что выдумкой. Так должно было произойти. Он должен был покончить с мальчиком. Люди так хрупки, а их жизнь коротка — всего мгновение в глазах вечной жизни демона. Мальчик бы вырос, постарел, обветшал, погребенный в болезненном человеческом теле. Его прекрасные острые черты притупились бы с годами. В нем погас бы огонь, остыл бы палящий жар ненависти, ослаб бы гнев. Нет, его нужно было забрать, пока он горел ярко и красиво. И все же у сожалений есть клыки… и когти…