когда кому-то больно, кому-то заебись

Серёжа приходил домой, падал без сил на кровать и просто отрубался. А во сне его уже ждал он. Его лицо невозможно было запомнить, а, может, Серёжа и не видел его ни разу. Помнил звуки: дурашливый смех, щекоткой расходящийся по рёбрам, тяжёлое дыхание, скрип собственного имени в чужом горле «Серёж… Серёжа!» Помнил губы: улыбающиеся, зацелованные, нежные, искусанные, на его коже, под его пальцами, вокруг его члена. Помнил мягкую шевелюру неопределённого цвета, худые рёбра, выступающие косточки на коленках, которые непременно хотелось накрыть ладонью, спрятать, приласкать. Ямочки на неожиданно ладной для такого тощего тела заднице, тёмные волосы на груди и лобке, нервно дёргающийся кадык, когда Серёжа улыбался так, и у того, из сна, не оставалось аргументов для споров. Помнил — по отдельности, но не мог запомнить всего целиком. Прятался каждую ночь под старым одеялом, закрывался от всего мира и находил его — снова и снова. Пронзительные вздохи в темноте комнаты, уверенные поцелуи на его губах, щеках, шее, ниже, ниже, ну. Серёжа-во-сне срывался практически мгновенно и первым прикасался к себе, за что его в наказание кусали-целовали в плечо и продолжали свои шутливые ласки и пытки, оставляя ярко-алый засос на шее, чуть повыше того места, где его так ловко будет оттенять белоснежный воротничок офисной рубашки. Серёжа был не против, в конце концов, это был всего лишь сон, и он ласкал себя кончиками пальцев, накапливая это сладкое напряжение, накручивая его внутри себя, будто на веретено, пока не приходило время переплести их пальцы вместе и притянуть к себе ближе, туда, где его хотелось больше всего. К себе между ног и внутри. Глубже, вместе, так чтобы не разлучаться больше никогда. Просыпаться после таких снов было страшно. Реально страшно. — Я дома! Хлопнула входная дверь, Серёжу разбудил бесцеремонный крик. Завозились в прихожей, раздражающе грохотал чемодан, наверняка снова проезжаясь перепачканными с улицы колёсиками по их обуви — это Серёжин сосед по квартире в очередной раз вернулся из командировки. Сам сосед тоже бесил посторонними звуками и жизнерадостно подпевал в такт доносившейся из наушников мелодии. Впрочем, сегодня утром — как и вчера утром, как и каждое утро с тех пор, как это началось, — раздражало Серёжу решительно всё на свете. — Доброе, — решил сэкономить на приветствии Серёжа, хмуро выйдя из комнаты и прошаркав за спиной у соседа в ванную. Тот развернулся, яркий и такой бодрый для человека, который облетел пол земного шара и приземлился в Шарике полтора часа назад, чтобы по пробкам (пробка в пять утра? на Ленинградке — в любое время суток) добраться до дома. Мелькнула ленивая мысль, а откуда он вернулся в этот раз? И ещё — может, он что-то принимает? — Солнечный привет из сиятельного Нур-Султана! — вновь слишком громко выпалил этот невозможный человек, вынимая эйрподс из одного уха и тут же роняя его на пол. Засмеялся сам над собой, прикрыв рукой улыбку и свои невозможные усы, и тут же согнулся его поднять, не переставая трещать и упуская из виду, как Серёжа недовольно поморщился. — Я застрял там на пересадке на восемь часов, настоящий рэдай получился. Прости, что не предупредил вчера, должен был приехать раньше. Я сейчас уже вообще ничего не ду нот андерстенд, кто я и где я, но вот высплюсь — и обязательно всё расскажу. До вечера, да, Серёж? Серёжа было отвернулся, готовый утопить свою досаду на соседа и весь мир под горячими струями воды, но воспитание вовремя взяло своё, и он бросил через плечо: — Обязательно, Миш. До вечера. В ванной он, помотав головой, привычно стряхивал сон, шёл в душ, затем так же привычно шёл на работу, шёл после в бар с коллегами или в гости к Рылееву, а потом возвращался домой, игнорировал надоедливого соседа и снова падал, падал, падал. Во сне его уже ждали. Если бы его спросили (а стоит только Матвею узнать — тот обязательно спросит), он бы не ответил, с чего всё началось. Это мог быть кто угодно. Тысяча и один человек, с которыми Серёжа каждый день ходил по одним улицам, спускался в одно и то же метро или случайно пересекался на встречах, в ресторанах, в родном бизнес-центре. Одно прикосновение подарило им эту связь, и теперь каждый раз, стоило ему закрыть глаза, он встречал своего суженого, своего соулмейта, встречал его, и хоть шансов на повторение этого случая вживую в мегаполисе у них было исчезающе мало, эту тоску друг по другу, эту их нежданную связь было невозможно порвать. Серёжа не знал, снятся ли тому в ответ сны о Серёже, рад ли он их связи, помнит ли его (вряд ли, тогда бы он давно нашёл способ им встретиться, верно?). Знал, что со временем эта зависимость утихнет, перестанет поглощать его настолько, но уже не прервётся никогда. Просто один раз он вернулся домой, лёг в постель, и ему пригрезился единственно-идеальный человек, будто специально для него созданный. С тех пор другие сны ему ни разу не снились. Сосед, Мишель, оказывается, притаранил домой ещё две коробки с мерчем, который он рекламировал, всё-таки рассказал ему полную каких-то непонятных имён и отсылок историю про командировку в Казахстан, приготовил им ужин («В качестве извинения», — непонятно объяснил он) и укатил снова — на этот раз, если верить записке, оставленной им на холодильнике, в Португалию. География его поездок была Серёже непонятна, как и весь он — суетный, шумный, слишком живой и глядящий на Серёжу каким-то лихорадочным взглядом. Своими тёплыми руками и пронзительным смехом так плохо вписывающийся в холодную московскую осень и другую, не менее студёную пору, постепенно охватывавшую Серёжу изнутри. Его не было уже несколько дней, а коробки так и валялись в коридоре, и Серёжа чертыхался, исправно спотыкаясь о них. Но менять что-то и перетащить их из общего коридора в комнату Мишеля сил не было. Сил не было ни на что. Мешала осень, неумолимые дедлайны, тяжёлое небо за окном, стенающие по поводу наступления преждевременных холодов твиттерчане (Катя Бороздина и Паша Пестель), которые боролись со всеми, кто уже мечтал о глубоких сугробах (Николай-Павлович-с-работы и неожиданно слившийся с ним в экстазе бессмысленного онлайн-срача Серёжа Трубецкой). Календарь только успел перевернуться, а ни одно дело не ладилось и простейшие задачи валились из рук. Хотелось завернуться в спасительное одеяло, закрыть наконец глаза и вдохнуть его аромат. Улечься головой ему на грудь и слушать мерное рокотание любимого голоса, который, впрочем, невозможно было, проснувшись, вспомнить, и биение его сердца где-то под ухом. Бум-бум-бум, ла-ла-ла. Наяву Серёжа не слышал ничего слаще. И действительно, когда Матвей узнал, он пришёл в бешенство.

***

— Почему ты сразу мне не сказал, я же доктор… — Ты хирург, Матюш. — Ну и что, я доктор, эти случаи широко описаны в литературе… — Что ты сделаешь? Вырежешь это из меня скальпелем? Серёжа осознавал, что звучит несколько драматично, но ощущения и правда были какие-то такие. Избавиться от того, из снов, он мог, только истекая кровью, и разлучить их не могло ничто иное в мире. Катя сидела рядом и уже гуглила названия крупнейших московских клиник. Ничего, что с папенькой и его нежданым кредитом семья особо не могла себе в последнее время этого позволить. У Кати был новый богатенький муж, а к хорошему, видать, быстро привыкаешь. Серёжа помотал головой, прекрасно понимая, насколько несправедлив к сестре и что вымещает сейчас на ней усталость и злость, пусть даже мысленно. Они сидели в «Скуратове» на Арбате: Матвей, Серёжа и Катя на правах старших. Больше на семейный совет он никого не позвал, решив ограничить драматичные вздохи одним Матюшей. Когда он стал таким, когда это началось с ним? — Когда это началось? — Вопрос прозвучал в его голове и вслух настолько одновременно, что Серёжа не сразу понял, кому отвечать. Совсем поехал. — Да я особо не помню, — покопался в своей памяти он, — несколько месяцев назад? Он правда не помнил первого сна. Просто однажды проснулся — и понял, что ему снится уже какое-то время, что сны его непростые. Что таких людей, как он, в мире единицы, сотни тысяч, если считать в глобальном масштабе, но Серёже хотелось думать об одном-единственном. Он начал помнить его, пока бодрствовал. И пропал. — А что сосед твой говорит? Серёжа почувствовал невероятное раздражение, как каждый раз, когда сосед упоминался или появлялся на горизонте. Сосед этот, Мишель, был временный, и появился в Серёжиной жизни, когда оказалось, что выплачивать все эти огромные нули, которые папенька взял в кредит и не собирался отдавать, и одновременно жить на архитекторскую зарплату у Серёжи получается плохо. И Матюша не мог, но у Матюши была оставшаяся от маменьки квартира. Так что тут даже богатый Катькин муж пригодился (и взял на себя часть долга, нет, мировой мужик всё-таки, хоть и депутат). Серёже пришлось съехать за Садовое кольцо, а Мишель нашёлся через Николая Бестужева: то ли какой родственник, то ли просто знакомый, коих у Бестужевых был весь свет. Он приехал из Нижнего и тоже искал соседа, из знакомых и адекватных, и они съехались вместе без каких-либо дополнительных проволочек. Осознание бедственности их положения, срочный переезд и новое знакомство случились примерно в тот же период, когда начались эти сны; и Серёже, измотанному походами в банк и к родственникам, тогда уже ни на что не хватало сил, не интересовало его ничего другое. А тут прибавились сны, и он, и осознание, что долгожданную встречу со второй половинкой своей души он бездарно профукал. И стыдно сказать, но на этом фоне новое соседство неизменно раздражало. Серёжа всё глубже погружался в себя, пытаясь разобраться в происходящем, а этот всё смотрел на него восторженными глазами и хотел подружиться. Слишком наивно, душой, открытой нараспашку, будто сразу знал, что Серёже можно верить. А Серёжа, напротив, закрывался, желая сохранить свой секрет как можно дольше. — А что такой, как он, может сказать? — голос прозвучал грубовато даже для собственных ушей, и брат с сестрой уставились на него с недоумением. Матвей нахмурился и посчитал нужным наставительно пожурить младшего брата. — Ты к нему несправедлив. Николай его рекомендовал как очень умного и наблюдательного человека. — К тому же он всё время в отъезде, разве это не идеальный сосед? — подхватила Катя, желая сгладить обстановку. Серёже стало совестно, как в детстве, когда эти двое воспитывали его. Возможно ли было, что он и правда несправедлив? Вздохнул глубоко, спрятав нос в чашечке чёрного кофе, прикрыл глаза, чтобы успокоить бушующую в душе бурю и вспоминая тихий смех и смятые простыни. Поднял взгляд на них обратно, только когда был готов признать свою ошибку. — Наверное, ты права. Просто приязни я к нему не чувствую, а он так старается, вчера вот манго привёз… откуда, я даже не помню, — кривовато улыбнулся он. — Надо бы хоть поблагодарить. — Ну так попробуй отнестись к нему поласковее, — взяла его за руку Катя. — И заодно как-нибудь невзначай выспросить, как давно его сосед (то есть я) превратился во влюблённого лунатика? — засмеялся Серёжа. — Не смешно, — Катя сделала аккуратный глоточек чая, что твоя фрейлина из свиты великой княгини откуда-нибудь из первой половины девятнадцатого века. — Нам нужно установить, что, когда и как. — И отвести тебя всё-таки к специалисту, — закончил за неё Матвей.

***

Серёжа вернулся домой поздно: визит к врачу не принёс ему ничего нового, но он гулял ещё несколько часов по городу после. Думал. Не думал. Мерил шагами московские мостовые и старался очистить голову. Он топтался в прихожей, стряхнул прилепившуся к ботинкам грязь, не чувствуя ничего, кроме бесконечной усталости. А Мишель был тут как тут и позвал его, высунув голову из кухни: — Посиди со мной, пока не ляжешь? — Время на часах было позднее, а в его глазах жизни и огня горело больше, чем Серёжа испытывал за все свои почти тридцать лет — по крайней мере, так ему казалось в тот момент. Серёжа не поднимал головы и упрямо продолжал возиться с одеждой, чтобы потянуть время, но Мишель видел его нерешительность и канючил: — У меня такси в час ночи, но ты же поздно ложишься. Ну Серёж. Собственное имя вызвало вспышку гнева, жгучую, душную, болючую. Видел, значит, как Серёжа по ночам свет жжёт. Следил. В груди ворочалось это гремучее недовольное чувство, замешанное на раздражении и недосыпе, последнее время ассоциирующееся у него исключительно с Мишелем. Серёжа спал всё дольше, но эта прекрасная страна сновидений приносила всё меньше отдыха его усталому телу — доктор сегодня тоже об этом говорил. Что-то про фазы сна, которые теперь у него все были гиперактивные, или что-то такое. Прописал таблетки — которые Серёжа безропотно купил, но пить ни в коем случае не собирался. Таблетки значили, что сны прекратятся. Что они больше не увидятся. А на это Серёжа пойти не мог никак. Хотелось столкнуться с этим чувством, вызвать его на кулачный бой — один на один — найти наконец кого-то живого и вещественного, кого можно за своё несчастье наказать. Мишель снова неудачно подворачивался под руку. — Ну пожалуйста? Гнев вспыхнул сухим порохом и угас. Неожиданно в голове ожила лучшая Серёжина половинка, и он вспомнил спокойный, полный мудрости голос и напутствия Матюши. Поколебавшись, он всё-таки покорился судьбе и пошёл за не скрывающим своей радости Мишелем на кухню. На протяжении восьми кружек чая, двух горячих бутербродов с сыром и докторской колбасой, почти полного пакета мандаринок, пачки сушек и одной засохшей шоколадки, которую Мишель уже после полуночи нашёл в стенке чемодана, тот заполнял пустое пространство вокруг Серёжи какими-то забавными глупостями. Сюжет второго Венома (Серёжа и первого-то не смотрел), как он учился в детстве кататься на коньках, тренируясь прямо на замёрзшей Волге, пересказ последнего видео Эйдельман про Григория Распутина. — Я постоянно в дороге, двадцать четыре года, а до сих пор трачу время на всякую муть. Самоуничижительные слова звучали чужими, но привычными, будто он повторял что-то, много раз слышанное от других. Родители, учителя, старшие товарищи, — неожиданная мысль пришла в голову, и он поморщился — может, даже сам Серёжа? Бунтовская натура его внутри дёрнулась, захотелось исключить себя из столь душной компании, поспорить с ним и как-то поддержать. Неожиданное, новое чувство, Серёжа подивился и сам не заметил, как всего несколько часов на общей кухне переменили его отношение. До двери Мишеля провожали уже совсем в ночи, на полчаса позже положенного. Тот всё возился, будто время тянул, да Серёже и самому не хотелось, чтобы вечер заканчивался. Мишель говорил, жестикулировал, смеялся — не требуя от Серёжи реакции. Ни одобрения, ни ответа, ни каких-то решений. И сидеть с ним вот так, грея пальцы об одинаковые икеевские кружки и подъедая остатки домашнего провианта, оказалось отдыхом, которого Серёже не хватало уже несколько недель. Он прислонился к стенке в коридоре, глядя, как Мишель собирается. Кудри светлые, глаза — усталые, красные от недосыпа, но по-прежнему полные привлекшего его огня. Мишель завязывал цветные шнурки на своих дорогущих конверсах, а Серёжа всё следил за его пальцами, шустро сплетающими хитрый узел, и как залип — то ли воображая, то ли вспоминая что-то. Встряхнул головой, разгоняя морок, окутавший его в столь поздний час, и спросил: — Когда ты обратно? Мишель посмотрел на него глазами-блюдцами, удивлённый, будто не слышал раньше от Серёжи таких вопросов. А может, действительно не слышал. Серёжа виновато потупил взгляд, понимая, каким хреновым человеком и хреновым соседом был до сих пор, раз впервые поинтересовался такой важной информацией. — Да я во вторник, быстро совсем… ну, через неделю во вторник, — Мишель взмахнул рукой, будто приманивая своё скорое возвращение. — Там лететь всего семь часов, да шесть обратно… Ну ладно об этом, пора мне. Всё ли взял? Взгляд его упал на пакет, принесённый Серёжей из аптеки, да и брошенный с отвращением на тумбочке прямо тут в прихожей. — О, забыл! — Нет, это мои. Мишель сунул было свой любопытный нос в небольшой пакетик, но Серёжа перехватил его рывок, и они так и замерли: с разных сторон вцепившись в несчастный кусок пластика и потянув каждый в свою сторону его. Серёжа сжал пакетик покрепче, но тот был такой маленький, что вместо этого Серёжа накрыл Мишины пальцы своими, и неловкость затопила его жаркой волной. Они оба устали и им обоим было пора — Мишеля ждало такси, а Серёжу — кровать с плотным одеялом и его сны. Мишель отчего-то долго смотрел ему в глаза и тоже улыбался, медля разжимать хватку. — У меня тоже такие, иначе я вообще не сплю, — он кивнул на упаковку таблеток. — Смена часовых поясов, вот это всё. Мой режим с этой работой давно тю-тю. Он наконец выпустил несчастные таблетки из рук, взмахнул руками, как птичка, изображая это самое «тю-тю», и принялся хлопать себя по карманам, проверяя, на месте ли паспорт и телефон. Серёжа нахмурился, глядя на маленькую белую коробочку с мелаксеном, пока вспоминал наставления врача. — Их же нельзя долго пить? Врач что-то говорил про привыкание и крайний случай, но Мишель лишь махнул рукой «ой, мам» и, перестав наконец топтаться в прихожей, скрылся за дверью, всё-таки растворяясь в пасмурной московской ночи. Щёлкнул замок, и ему вторил какой-то резкий звук в Серёжиной голове, запуская отсчёт времени, когда он вновь оставался один на один со своей бедой. До возвращения Мишеля было ещё целых девять дней. В постели Серёже было горячо — ведь в этих снах он никогда не оставался один. Он почувствовал вес на бёдрах раньше, чем осознал, где верх, где низ, что правое, а что левее. Схватил его за талию, широко, крепко, до синяков, пальцы ладно легли под рёбра, сминая мокрую от пота кожу, и спустились ниже, ниже, где плоть помягче да потеплее. Он простонал, голос сладкий, громкий, у Серёжи в ушах звенеть долго будет. Серёжа усадил его сверху, прижал к себе крепче, а сам радовался, радовался, что снова здесь, с ним, вдвоём они. Век бы так и оставался. Улыбки он не видел, но чувствовал её сквозь сонный морок, узнал по тому, как возбудилось тело, пробежали мурашки по коже вверх, вниз. Перед глазами упорно плыло, и лица всё ещё было не разглядеть, но Серёжа узнавал его-во-сне из тысячи. Первый толчок вышел совсем безболезненным, так только в снах и бывало. Серёжа не хотел глаз закрывать, чтобы не пропустить ни мгновения, но, как ослеплённый, зажмурился выгнулся в спине, толкаясь глубже, до конца. Тот, сверху, вторил его стону, хвалил «ещё, ещё давай», а сам упёрся пятками в постель и насадился ещё вернее. Жарко было, как от второго одеяла, как от шпарящей посреди зимней ночи батареи, как от ванны, слишком горячей после морозной ночи. Хо-ро-шо. Он упёрся рукой в Серёжину грудь, прямо по центру, Серёжа на пальцы-то его и залип, а он давай двигаться всё ярче и слаженнее, подчиняя его своему ритму. А Серёжа и рад отдаваться, рад служить. В нём, но одновременно — под ним. — Мне так нравится, запоминай, — слышалось сверху сквозь сбитое дыхание, и Серёжа повторял каждый стон, каждое движение, только тщетно всё было — знал, что по побудке забудет. Он то и дело раскрывал рот, чтобы сказать что-то, силился запомнить, силился впечатать его в своей памяти. — Не о том думаешь, Серенький. Прижимавшие его к простыне пальцы, тяжёлой гирей упиравшиеся прямо по центру груди, вдруг лёгкой птичкой взмыли в воздух. Протанцевали выше, огладили ключицу, шею, скулу, ухо. Не прекращая двигаться, Серёжа извернулся, скосив голову набок, и прижался губами к тёплым костяшкам. Открыл рот, когда пальцы, указательный и средний, толкнулись внутрь. На вкус — как кожа, как мандарины с шоколадом, как дальняя дорога. Серёжа сомкнул губы крепче, всасывая пальцы глубже в себя по скользкому и мокрому языку, и отпустил контроль, всё-таки зажмурившись и растворяясь в ощущениях. Пахло родным человеком, сексом и сном. Глубоким, забытным, от которого совсем не хотелось просыпаться. Наутро он помнил ещё этот запах и, казалось, мог слизнуть с губ его вкус.

***

Матвей завалил его книгами, умными, глупыми, откровенно конспирологическими по сути своей, но Серёжа теперь многому верил. Одно дело — знать всю жизнь, что есть где-то в мире люди особые, генетически так устроенные, кто от одного прикосновения может распознать душу свою родственную, âme soeur, soulmate. В сериалах и книжках встреча эта происходила крайне романтично, Поля подростком очень увлекался и рассказывал братьям. Серёжа же прежде, чем увлечься детскими историями, открыл для себя учебники по биологии Матвея, и вместе они, почитав в них про генетическую лотерею и просчитав вероятности, забыли об этом и думать. В 2016-ом разразился огромный скандал с молодой невестой Волконского, Мари, встретившей половинку своей души прямо во время проводимого в Италии медового месяца. Скандал яркий, публичный. Все в твиттере мигом стали специалистами в этой узкой области, обсуждали, осуждали, строчили треды «за» и «против» и высказывали свои экспертные мнения по данному животрепещущему вопросу. Волконские обыграли всех и каждого, привезя черноволосого Поджио в Москву и зажив счастливой полиаморной семьёй, что, в свою очередь, породило новый виток сплетен и громких заголовков. Потоцкая потом ещё долго повторяла, что не так она хотела стать тысячницей. Серёже наблюдать за этим было весело, любопытно, тем более оказалось, что все действующие лица его шапочные знакомые. А затем стало скучно — как с любым телешоу. Оказаться главным героем подобной драмы было уже совсем не так весело. Врач велел вести дневник сновидений, лучше питаться, следить за весом и ради бога всё-таки пить таблетки, чтобы хоть изредка высыпаться. Тяжёлые случаи — как у Серёжи — случались часто, про них, оказывается, тоже много было написано. Всё те же Ипполит с Евой и Лизкой, как прознали про его хворь, натащили ему большую стопку романов в блестящих обложках. По капле умирающим от тоски Серёжа себя не чувствовал, но спал он действительно дольше и дольше, просыпаясь совершенно разбитым и несчастным. Схуднул знатно, но причиной тому могли быть отцовские долги и работа. — И совершенно не романтично это, — спорил он с Ипполитом. — Какая-то железа в голове решает что-то за меня, как-то это… не по-божески, я не знаю. Будто не про любовь говорим, а сплошной биологический процесс. Тьфу ты. Ипполит нынче вечером дежурил у Серёжи. На совете Муравейника того было решено пореже оставлять одного, чтобы он больше и лучше бодрствовал («И не забывал присылать чертежи вовремя», — ворчал Николай Назарьевич, в чьей конторе Серёжа трудился последние три года). Ипполита-то биологический процесс как раз очень интересовал. — Прямо в мозгу? А там вообще бывают железы? — Ой, отстань ты, Матвей и так требует, чтобы я прочитал три умных тома по нейропсихологии, хочешь отдам? А Катя прислала какую-то документалку, типа научпоп для тупых. Но я все равно не до конца понял. — Серёжа засмеялся, вспомнив реакцию семьи: мама Прасковья была в ужасе, отец гордился и сразу же рассказал всем друзьям и знакомым, какой особенностью природа (и его гены) наградили сына. — Артамон вон прислал онлайн-тест «Кто твой соулмейт?» из Вконтакте. Ипполит присоединился к его веселью. — Я знаю, он всем в семье прислал. Вздохнул. — Хотел бы и я так. — Да что же в этом хорошего? — не понял Серёжа. — Ну, ничего, наверное, но всё-таки иногда хочется, чтобы знать, что вот это — то самое… и не сомневаться больше, понимаешь? Серёжа потёр место повыше солнечного сплетения. Оно болело — Матвей был счастлив наконец-то отправить его по всем врачам — из-за начинающейся невралгии, но Серёже нравилось представлять, что там-то и поселилась его непрошенная любовь. — Да то-то и оно. Вопросов эта волшебная палочка не решает, как в любой сказке — магический подарок идёт с подвохом, понимаешь? Мы с ним, может, столкнулись всего один раз в метро, а теперь страдаем оба. Чувство есть — а человека нет. Ну и что мне прикажешь делать? Ипполит покивал на его слова, бездумно соглашаясь со старшим братом, но потом снова затряс свою упрямую голову в отрицании. — Но зато про чувство точно знаешь, что верное оно, да? Мол, не выдумываешь себе ничего, влюбившись в первого попавшегося… Он проглотил конец предложения, вперившись перед собой горящим взглядом, и Серёжа то ли считал в нём что-то новое — какую-то слабость, то ли сердце ему подсказало, впервые разглядев товарища по несчастью. А возможно, и правда братская прозорливость помогла. — Ты это в кого влюбился, Польк? — Ни в кого! — Покраснел, побледнел и отчаянно замотал своей длиннющей ногой под кухонным столом, выдавая себя с головой. — Да глупости это всё. Помедлил, повесив голову. — Ты не одобришь. Серёжа отчётливо почувствовал, как закипает от внезапной злости кровь. — Глу-по-сти, — отчеканил он по слогам, — если бы я знал, кто он — тотчас бы схватил и никогда не отпускал. И плевать, кто там что думает. Мне иногда кажется, что, кроме него, на всё плевать! Только вот нет его у меня. А если у тебя есть — чего ж ты ждёшь? Поймал себя, что подался вперёд, нависая над братом и пугая его безумным взглядом и побелевшими костяшками сжатых от бессилия кулаков. Прикрыл глаза, представляя вереницу родинок на левом плече, уголок сложенных в кривую улыбку губ, которые помнил едва-едва, постоянно звучащий в ушах голос, который помнил слишком хорошо. В последнее время это было единственным что по-настоящему успокаивало. «Серёжа». — Никуда бы от себя не отпускал. В общем, в очередном семейном сраче, когда оказалось, что Полька съехался жить с одним там ментом и Матвея чуть не хватил апоплексический удар, виноват оказался снова Серёжа.

***

Осень плавно превратилась в раннюю зиму: снег как выпал второго ноября, да так, кажется, и не сходил. Сугробы поначалу радовали, потом солнце стало появляться всё реже и реже и, вдобавок ко всем прочим несчастьям, на Серёжу и окружающих напала ноябрьская хандра и апатия. «Передай Матвею, что я не собираюсь вешаться, а пить, даже шампанское, запретил мне его же врач», — писал он Саше, Никитиной жене, пропуская второй семейный праздник за месяц. Но одному ему и правда жилось легче. Миша за этот месяц скатался в Польшу, Румынию и на Канарские острова, откуда вернулся возмутительно загорелый и жизнерадостный, зато снова привёз манго, такой спелый, что сок стекал по рукам и подбородкам, а на вкус он был, как смех и лето. А в декабре он укатил в длинную командировку в Бразилию, и Серёжа взял предновогоднюю халтуру, обещавшую большие деньги, если он управится до нового года. — Туда просто так долго лететь, что на неделю просто бессмысленно, — будто извиняясь, объяснял Мишель. — Я привезу тебе чего-нибудь… Наконец-то послушавшись наставлений доктора, весь месяц Серёжа непрерывно чертил свои однообразные чертежи и заполнял дневник сновидений, будто перенося всего себя, свои переживания и надежды в линии на плоскости. Он собирал кусочки родного образа по чёрточкам, по кирпичикам, по каждому вздоху. Слишком острые локти, которыми бывало больно получить, если неудачно повернуться к нему в постели; отрывистый, внезапный смех; те места, где он боится щекотки, и как смотрит потом; глаза тёмные, полные любви, глядят не моргая и жадно, лишая Серёжу способности думать. Матвей волновался, семейство заботилось, каждый по-своему, а Мишель сменил ненужные им обоим извинения на фотки мяса, которые он слал теперь каждый день. — Здесь, в Сан-Паулу, есть такие рестораны — приходишь, платишь денежку, маленькую, реально, и жрёшь, сколько дают. А дают сплошняком мясо: стейки, рёбрышки, рибай, ой, Серёжа, какой там рибай… И есть ещё, не помню, слово такое, но типа ол-ю-кен-ит-буфет. Двенадцать видов мяса, посыпанного солью и зажаренного на вертеле на углях, которые к столу подносит лично шеф-повар. Непрерывно, Серёж. Мне кажется, я тут умру и до дома не доеду. Он звонил посреди ночи, когда Серёжа уже спал, и оставлял ему длинные сбивчивые сообщения через тинькофского Олега. Серёжа слал в ответ молчаливые фотки сугробов, милых снеговиков, которых ставили во дворе чьи-то дети, и Москву, полную новогодних украшений. Сам не думал, как сильно будет скучать. Их переписка в телеге из редкой превратилась практически в ежедневную. Это фактически было всё, что Серёжа делал: рисовал свои чертежи, писал дневник и слал сообщения «соседу Мишелю». Тут главное было не перепутать, иногда приходила в голову дурная мысль. Дружба с Мишелем вообще зародилась поперёк Серёжиных планов, нежно и незаметно, но без возможности отмотать назад поменяла его жизнь. Он не искал себе любви — она нашла его сама. Мишеля он тоже не искал, но теперь жизни без него тоже представить себе не мог. Записи в его дневнике местами были похожи на порнороман, местами — на самые стыдные, сокровенные желания, о которых прямо могут говорить лишь совсем малые дети. Не то чтобы Серёжа обладал какими-то талантами в выражении всех обуревавших его чувств на бумаге, стать автором «Пятидесяти оттенков сонного» ему не грозило ни в коем случае. Наверное, для записи подобных чувств нужен был особый талант. Линии и комментарии к чертежам давались ему легко, в них были правила и понятия. Он пытался упростить происходившее между ними в постели до ровных строчек путанных предложений, в результате получая результат грязный, животный, наверняка полный пунктуационных и грамматических ошибок — и ничуть не похожий на ласку и страсть, появлявшуюся, когда ему снилось, как они прикасаются друг к другу. Выражения и образы, его чувства, казавшиеся такими чёткими и понятными во сне, совершенно терялись, стоило ему попытаться облечь их в такие простые и плоские слова на бумаге. — Другой медиум, понимаешь, — объяснял он тому, во сне, — вот если бы надо было тебя начертить… Тот в кои-то веки молчал, не язвил, не смеялся, будто слушал и пытался разглядеть что-то в Серёже в ответ. И чтобы продемонстрировать свои слова, Серёжа проводил самым кончиком языка прямую линию от его пупка и выше, прямо туда, где его ловил жадный, привечающий рот. Декабрь разлучил их с Мишелем окончательно. Тот влетел в квартиру буквально на пару дней, будто пропахший тем самым шашлыком и бразильской солью, экзотикой и дорогой. — Скорее аэропортом и дрянным кофе, — смеялся Мишель в ответ на завистливые Серёжины сравнения. — Я летел миллион часов, тебе лучше отпустить меня в душ. На словах сопротивлялся, но и сам не спешил до поры размыкать Серёжины объятия. После, наобнимавшись, они вытаскивали его из одежды в четыре руки и одновременно потянулись на кухню пить чай, болтать ни о чём и наглядеться друг на друга за всё время разлуки. — Мне кажется, ты мне снился, — лукаво произнёс Мишель, когда они бестолково остановились в коридоре, разделяющем их комнаты, прежде чем отправиться на боковую. — Там, в Сан-Паулу. Я свои таблетки всё-таки забыл, голова сперва болела жутко, зато потом вернулись какие-никакие сны. Серёжа неловко потёр затылок, не зная, как на такое ответить. В конце концов, решил, честность никогда его не подводила. — Я тебе даже немного завидую. Мне же снится кто-то абсолютно чужой… ну, вроде как, родственная душа, но одновременно кто-то совсем незнакомый. Мы потеряли друг друга, а теперь и не знаем, как найтись. Москва — город немаленький. У Мишеля на лице удивление читалось невооружённым глазом. Оскорбился, что от него прятали этот секрет? Не верил в родственные души? Их существование было давно доказанным фактом, но случалось, что люди не доверяли науке и в менее очевидных вещах. Или же он был разочарован, что Серёжа… да нет, не могло такого быть. Мишель всё молчал, и теперь Серёжа корил себя и не понимал, почему не поделился с ним раньше, а теперь с ужасом и душевным трепетом ждал его вердикта. — Москва — город немаленький, — спустя томительные мгновения ожидания тихо повторил за ним Мишель и сразу после того вечера как-то погас, утомлённый перелётом, и серостью стылой, зимней Москвы, и возвращением к рутинному течению их жизней. А утром его увезла электричка до Нижнего. «К родителям, давно не виделись», — снова, будто вернувшись к самому началу их знакомства, извинялся он в оставленной на кухонном столе записке. Он вечно извинялся, а Серёжа не знал, за что, и не понимал толком, как о таком спросить и каких вопросов Мишель от него ждал (и ждал ли). Вместо этого он прятал нос в работе и старательно не делал выводов. Из дома они переписывались реже, чем в командировках. Видимо, Мишу слишком занимали многочисленные родственники, чтобы помнить об одном где-то там скучающем Серёже. И тот изо всех сил пытался не дуться и не параноить, что дело было именно так и их временное молчание не было вызвано последним скомканным разговором, вновь разделившим их перед физическим расставанием. Но не тосковать без Мишеля, в одиночестве, перед самым Новым годом, — Серёжа тоже не мог. Сны ему в тот период снились самые нежные. С ними никогда никого не было. Они обычно не покидали комнаты — чужой или Серёжиной, тот и не мог различить деталей. А здесь точно узнавал — свою съёмную квартиру, кухню, вытертую скатерть на узком прямоугольном столе и дешёвый кухонный гарнитур под дерево. Серёжа готовил сырники. Или нет… Он точно что-то жарил, запахи и ощущения всё ещё запоминались им точнее, чем визуальные образы. Тот, из снов, прижимался к его спине, холодным носом уткнувшись в самое основание шеи и обняв грудь руками, как лианами. Вздыхал тихо сквозь звук шипящего масла на сковородке: «Нашёл тебя», — и прижимал раскрытую ладонь к Серёжиному сердцу, бьющемуся тяжело, как после забега. И стискивал в объятиях только сильнее. После они сидели здесь же, на кухне, на узком треугольном диванчике, прячущимся между столом и выходящим во двор высоким окном. Его голова покоилась на Серёжиных коленях так ладно, будто им предназначалось сидеть так всегда. Серёжа смотрел на него сверху вниз: упавшая на глаза чёлка, уголок знакомой улыбки, розовые, будто обгоревшие, щёки и разморенный, заласканный вид. Мир вокруг них был погружён в покой, и они чувствовали этот покой всеми собою и болтали тихо, вполголоса, хоть здесь их и не мог никто услышать, — чтобы не спугнуть гармонию. Он всё уговаривал Серёжу опустить голову, дать рассмотреть себя получше, но Серёжа только смеялся в отместку, гладил его по волосам и целовал в макушку между светлых взлохмаченных кудрей. Проснулся Серёжа, когда тот тихонечко запел. Ласковая мелодия, знакомая ему с детства, но он всё равно провёл несколько дней, вспоминая в заевших в голове нотах старинную мамину колыбельную, которую она пела всем своим детям, пока они ещё жили без отца в Париже. Других снов он, вконец разбитый дедлайнами и своей несчастливой судьбой, вспомнить не мог, а на Новый год ему пришла от Мишеля поздравительная смска (первая за несколько дней и нехарактерно лаконичная), а его подарок и вовсе был передан через Колю и был обнаружен им лишь под семейной ёлкой. Там-то Серёжа и понял, что где-то ошибся в своих чертежах и расчётах.

***

Он всё-таки успел сдать халтуру вовремя (и даже вернуть себе милость Николая Назарьевича, а вместе с ней и годовой бонус). Матюша прислал пятьдесят тысяч. Снова вложилась Катя, Ипполит обещал сдать сессию на отлично и в феврале отдать в общий котёл свою повышенную стипендию. Новый год встречали в непривычной семье аскезе: на подарки был установлен денежный лимит, а сам праздник проводили в московской квартире, узким кругом, вместо того, чтобы по обычаю приглашать всех знакомых на семейную дачу. Так общими усилиями кредит был погашен почти наполовину. Именно поэтому, пока папенька арендовал зал в «Dr. Живаго», чтобы отпраздновать Старый Новый год и своего особенного сына, Серёжа в компании Паши Пестеля напивался в «Союзе композиторов» несколькими улицами дальше. — Кто-то должен дать Иван Матвеичу по морде. Предлагаю жребьёвку, я уверен, желающих найдётся достаточно. — Паша как обычно озвучивал позицию общества, о которой все думали, но боялись произнести вслух. — Удивлён, что ты так долго терпел, чтобы мне это сказать. — Слушай, не мне хвастаться перед тобой образцовым родителем. Пашин папа был тем ещё фруктом. Он не сел после 90-ых благодаря тому, что вовремя избавился от нахапанного, не сел в нулевых — в удобный момент примкнув к правящей партии. В десятых его отмазывал уже сам Паша, успевший выпуститься из университета и поднабраться опыта в адвокатской практике, так что им с Серёжей было что сказать друг другу касательно сыновней почтительности. Не чокаясь, они хлопнули самой дешёвой водки из меню и приступили к ужину. Серёжа выбрал угоститься гратеном с морепродуктами, а Паша отдал предпочтение стейку по-тоскански. Из колонок звучала негромкая джазовая музыка, а на сцене только-только начали суетиться люди с микрофонами и проводами, явно подготавливая вечерний номер. Серёжа зажевал бодрее, прикидывая, что если они успеют накидаться за следующие сорок минут, такси довезёт его до дома и до объятий полной приятных снов кровати ещё до начала шоу. — Ты так не спеши, видимся первый раз за несколько месяцев, — пожурил его Паша. — И начинай рассказывать. Серёжа скосил на него недовольный глаз и положил в рот кусочек побольше, чтобы дольше жевать. — И не увиливай! Я тебе не Матвей, не мамка твоя, мне можешь жаловаться смело. — Паша поднял руку, прося официанта на другом конце зала повторить, а ещё лучше — принести им целый графин. Он ослабил галстук, оттягивая тугой узел одним пальцем: «хорошо пошла» — и в итоге развязал его, повесив свободно болтающийся кусок ткани на шею. Решил: — Знаешь, сначала давай ещё раз выпьем, а потом и жалуйся. Серёжа раскрыл рот, перебирая свои горести, и понял, что собирается сказать что-то неожиданное, чем поделиться ни с кем до сих пор не удавалось. — Короче, есть один парень… — он задумался, подбирая слова. — Я в курсе, благодаря Иван Матвеичу, весь город в курсе. Кстати, Свистунов, ты его не знаешь, тут придумал написать такой сайт… — Да нет, это другой. Паша вскинул бровь, удивлённо и одобрительно одновременно, и подлил им ещё, ничуть не обиженный, что его перебили. — То есть, пока мы все думаем, что Апостол дохнет от воображаемой любви, ты нашёл себе кого-то на стороне? — Нет, я дохну, не пойми меня неправильно, — следующую разливал им уже Серёжа. Наверное, надо было притормозить, но стоило ему раскрыть рот, слова полились из него сплошным потоком, и водка для этого разговора была идеальным лубрикантом. — Сплю много, ем мало, снится всё время… просыпаться не хочется, Паш, вот серьёзно, удавился бы. Идеальный человек снится. Вот только нет его рядом со мной, а где найти — одному Богу известно. — А этот рядом, — понимающе протянул Паша. — И почти такой же идеальный, вот только болтает намного больше. Или нет — не идеальный вовсе. Лучше. И смеётся так заразительно. И смотрит своими глазищами, ух. — Ну если прямо «ух»… — не стал осуждать Пестель. — А жопа у кого лучше? Пришлось действительно призадуматься. — Один-один. В смысле, ничья. Выпили снова. — И не ревнует? Он отвёл глаза. Что Мишель думал по поводу их ситуации, думал ли он про них вообще после новогодних каникул — над этими вопросами он старался размышлять не слишком усиленно. Получалось ожидаемо херово. — Сероволк вон по первости ревновал, — Паша задумчиво поджал губы. — Он же у нас мужчина гор-р-рдый! Я не в смысле, что твой тоже обязательно должен, просто мы с ним после их возвращения тоже так сидели и жаловались: он на Машку с её итальянцем, а я… впрочем, неважно. — И что? — И ничего. Сначала думал, что разводиться будут, вроде, положено так, понимаешь? А потом включил мозги. Без Машки ему жизнь не в радость будет, а это, собственно, самое главное. Я к чему: любовь разная бывает. Не отказывайся от той, что у тебя есть, просто потому что тебе кто-то, пусть даже сама судьба, говорит, что так, дескать, положено. Помолчали. — И что они потом? — Сероволк-то? А оказалось, что у Алексашки жопа — во! А и с Машкой, и с горячим итальянцем — счастья в семье только прибавилось. Второго вон рожать собрались, девочку хотят. Выпили и за это. И ещё раз. И снова. А концерт Серёжа либо не помнил, либо всё-таки успели свалить раньше.

***

Было что-то безнадёжное в молчании Мишеля. Прошло уже две недели с его новогоднего поздравления, и Серёжа с тех пор не получил ни одного слова от него. Думал, что жил без него припеваючи, а когда тот пропал — почувствовал на своей шкуре, как он нуждался в нём. Серёжа приходил домой, падал без сил на кровать и гипнотизировал молчащий телефон, пока безжалостная стрелка часов не разрешала наконец закрыть глаза и погрузиться в лечащий сон. Иногда посещала шальная мысль, мол, если бы был в состоянии, сам бы поехал в Нижний, но он до сих пор сидел на мели. Он беспокоился, когда думал обо всём этом, а если бы Мишель был с ним, он бы совсем был покоен. Серёжа не знал, что можно настолько скучать по человеку. Казалось, услышь он голос его по телефону — мигом расплачется. — Я дома! — гаркнуло громко, лучисто, и звук его голоса будто разбил кокон, всё плотнее и плотнее окутывавший Серёжу этой зимой. Хлопнула входная дверь. На улице не то, чтобы прям холодно было, Серёжа, вон, только решил: раз до сих пор обходился весенним пальто и кроссовками — то и до конца зимы протянет. Но по Мишелю было видно, что он приехал издалека: припорошенные снегом валенки, шапка, шарф, варежки, пуховик, а под ним вторым слоем — вязаный свитер и шерстяные носки, от которых он избавлялся прямо в прихожей с особым отвращением. Услышав торопливые шаги, он поднял голову. Лицо было красное после мороза, а глаза сияли. Приехал. Лицо его закрывала чёрная защитная маска с логотипом Чумного доктора — Мишель рассказывал про фильм и комиксы, пока был в Бразилии. Серёжа даже потом посмотрел этот фильм, но без него так ничего и не понял. Мишель стянул её на подбородок, улыбнулся из-под усов знакомой кривоватой улыбкой и повторил ещё раз: — Серёж, я дома. Об эту-то улыбку Серёжу и переломило, да так, что ноги подогнулись и пришлось прислониться плечом к привычному месту у стены. Закружилась от счастья голова, зашлось отчаянным барабанным ритмом сердце. Видел знакомые черты и в кои-то веки собирал их в единую картину: тёмный полный ожидания взгляд, прикушенная нижняя губа, взъерошенные шапкой волосы. Волосы были мягкие на ощупь, Серёжа это знал точно, потому что не раз касался собственной рукой — пускай и просто во снах. Они знали друг друга. — Я идиот. И, кажется, в первый раз рассмотрел тебя по-настоящему. Мишель засмеялся — такой знакомый звук, слышанный Серёжей столько раз и вживую, и в мечтах, — и каждое новое его движение, каждый вдох отзывались в нём шквалом новых воспоминаний и переживаний. Мишель закивал на его слова, радостный, взволнованный, но не двинулся навстречу, продолжая всё так же неловко топтаться в прихожей. Серёжа тоже не торопился. Замер напротив, скрестил руки на груди и не отрывал от него жадного взгляда, открывая для себя по-новому. То ли и вправду испугался, то ли привык, что смотреть можно, а трогать нельзя. Не с этим, с ним, не здесь, вне сна. А трогать хотелось. Теперь можно было разрешить себе и признаться честно, громко: ещё как хотелось. Попробовать его смех на вкус — в реальной жизни, не во сне, забраться пальцами под край майки, проводя по внутренней стороне пояса джинс, влажной от пота, опустить руку пониже, сжать, чтобы смех сменился несдержанным стоном. Оба чувствовали это разлившееся между ними стеснение и полный напряжения жар. Оба они не могли потом толком вспомнить, кто сделал первый шаг. — Я идиот, — кажется, сегодня их словарный запас был необычайно ограничен, но Серёжа готов был повторять свои извинения до конца дней. — А у меня ужасная работа. — Когда они столкнулись, Миша закинул руки ему на шею, практически запрыгнув на него, и теперь смеялся ему в рот, и эти слова, его дыхание, его улыбка, губы, прижатые к губам, ощущались единственно правильными. — Я должен был понять, что это ты, с самого начала. Серёжа оказался прижатым к стенке, руки его были заняты, но ни о какой свободе он даже не помышлял. Они обменивались беспорядочными поцелуями: щёки, скулы, губы, носы сталкивались, а слова и признания сыпались после каждого такого столкновения, будто они не разговаривали вечность, а не какие-то три недели, что Мишель гостил у родных. — Откуда ты мог… — Я так по тебе скучал, а оказывается, ты всегда был со мной! — Так хотел, чтобы ты был мой, а стоило один раз выспаться по-человечески… — Мишель заржал. — Права была моя мама. Обнялись ещё раз, не в силах оторваться друг от друга. Серёжа спрятал лицо в плече Мишеля, прижался крепко, как делал во сне всегда, как теперь случилось между ними в первый раз. — Оказалось, вот он я. Расцепляться не хотелось совершенно, но и падать в это чувство с головой, так и не поговорив толком, не высказав всё то, о чём думалось в одиночестве, что обязательно нужно было сказать, — было совсем не в Серёжиных правилах. Они дошли до кухни, как в тумане, не разлепляя ладоней. Серёжа действовал скорее на автомате: поставил чайник, чтобы Мишель наконец получил шанс вымыть руки с дороги, и тот приземлился отогреваться у батареи, утягивая Серёжу на диванчик за собой. Серёжа неуклюже плюхнулся рядом, сел к нему полубоком и был снова захвачен в объятия. Мишель прижался со спины, зацепил подбородком его плечо, и теперь каждое произнесённое им слово щекотало тёплым воздухом ухо, знойно разгоняя мурашки по спине. Хотелось улыбаться, как дураку. И позвонить семье и Матюше, чтобы разделить с ними радость. — Я так рад, что ты меня ждал. — Мишелю, видимо, тоже надо было выговориться, и Серёжа благодарно слушал, ловя каждое его слово. — Мне снилось, как ты ждал, ещё тогда, в Бразилии, ну а потом и дома началось, когда нормально вспоминать начал… Только я не сразу понял, что это ты. — Я тоже не сразу. Точнее вообще не понял, был ты — ночами сны расплывчатые такие, я смутно запоминаю детали, пришлось даже записывать. — Он не видел его, не смотрел в ту сторону, но чувствовал кожей, как Мишель улыбнулся на эти слова, как шевельнулись его губы, и знал — тот сейчас представляет, какие сны могли быть описаны Серёжей в его дневнике. Серёжа потянулся рукой за спину, ловя пальцы Мишеля в свои, и крепко сжал. — А с другой стороны, ты был живой, здесь со мной. В какой-то момент даже казалось, что вас двоих мне много будет, я запутался совсем. Ан-нет, обошлось. — Если хочешь меня не в снах, я твой, — произнёс простые слова признания Мишель. — С самого начала был, просто ты оказался… строже, чем рассказывали в сказках про соулмейтов. Извиняться за свои чувства — которые жили в его сердце или которых он не испытывал — не хотелось. Зато впервые с этой осени появились силы на какие-то иные желания. Хотелось сидеть так на их общей кухне и ждать, пока вскипит чайник. Обниматься, целоваться, жить вместе, спать вместе, просыпаться после этих снов — и всё ещё быть вместе. Он вспомнил совет, ранее данный им Ипполиту. «Если он есть у тебя, чего же ты ждёшь». Целоваться можно было начинать уже сейчас. Только сперва: — Я тоже тебя очень люблю.