Удовольствие
У него не было пути назад. Уильям хотел, чтобы Льюис стал похож на него. Стал его такой же запятнанной и испорченной стороной. Хотел слиться с братом в одно целое, так, чтобы их сердца бились друг другу в такт. Хотел осквернить руки Льюиса кровью. Осквернить его тело. Его душу. Уильям желал видеть величие брата. Раскрыть его, толкнуть в бездну вслед за собой. И ради достижения своей цели Уильям был готов стать тёмной сущностью брата, подстрекателем, порождая все греховные желания наружу. Его милый, милый ангел должен был оборвать серебристые крылья. И если он не мог сделать это сам, то Уильям любезно помог бы ему. Нежно-нежно выдёргивал бы каждое пёрышко, наслаждаясь всхлипами брата. Выцеловывал бы тонкий позвоночник, тщательно борясь с желанием вонзить зубы в чужой загривок. В Аду святым нет места. В Аду белоснежные перья превратятся в обугленные отростки. А Уильям не мог допустить подобный вид Льюиса. Брат должен был отпасть от Яхве, расправить новые крылья - глянцевые, словно у летучей мыши. Только так он стал бы достойным править Адом вдвоём с Уильямом, на равных. Глаза застилал туман плотной, ядовито-красной пеленой. Льюис сидел на чьих-то бёдрах, пришпилив более не трепещущее тело к полу. Словно коллекционер бабочку. Его кинжал в истерическом припадке разрывал мягкие ткани, со свистящим рычанием вспарывал живот, раз за разом вызывая бульканье безжизненного тела. Или может, Льюису так казалось. Может быть, тело вовсе не булькало, смирившись со смертью от ангельских рук. Мягкие ангельские руки... Разве Льюис имел право считать себя миротворцем, совершив подобное злодеяние? И руки его мягкие вовсе не по природе или божьей воле. Ему чудилось, что они размякли в крови, и тяжесть лезвия теперь казалась непосильной. Он смотрел. Он смотрел на него. Тянул губы в кривом оскале, чувствуя, как внутри клокотало торжество и гордость за брата. Уильям взрастил своего мальчика, вложив в него всю свою нежность и заботу. Вложил правильные мысли, действия, заставил почувствовать Льюиса любовь брата во всей красе. Заставил убить. Переступить чёрту.
И Льюис переступает чёрту. Ради брата. Потому что тот хочет этого. Это льстило. Торжественный оскал сменялся на благодушную чеширскую ухмылку. Его мальчик никуда не уйдёт. Будет послушным. Сердце Уильяма может быть спокойно. Безумие под названием "Уильям" жрало разум Льюиса. Но никто, даже их очаровательный Альберт, не могли представить, из каких злокачественных мест Льюиса вытащило его Безумие. Это не проклятие. Это дар.
Тишина...
...
Руки... Дрожат?
...
Дрожат...
Льюис взвизгивает. Только сейчас осознаёт, что делает. Отшатывается, стремясь отползти как можно дальше. Фантомное чувство, словно он продолжал терзать тело, осталось, пульсировало в нём. Запах крови въелся в нос, впитался в душу. Он убил человека. Он действительно убил человека. Голос прорезался. Кто-то кричит, кричит, пока воздух в лёгких не заканчивается. А после хрип, хрип, хрип, хрип, пока не задохнётся. Ошалелый, безумный, помешанный. И вновь крик. Льюис не понимает, что кричит он. Не понимает, пока чьи-то руки не оплетают его плечи. Мягко-мягко обнимают со спины. Чьи-то губы не хуже пистолета прижимаются к виску. Целуют. Подобно спуску курка пробивают тело током. Они всё понимают. И они знают, что нужно делать. — Ты был прекрасен, дорогой брат. Возвышаясь над гнилью, ты был похож на Жнеца, неся стране правосудие. Ты торжествовал, поверь мне. Торжество струилось по твоим плечам, стекало по спине, рукам, на пол, смешиваясь с кровью. Ты само очарование, великолепие. Ты мой чудесный смелый брат, Льюис. Уильям восхвалял. Уильям лил сладострастные речи. Уильям убаюкивал, даря душевный покой и веру. Веру в то, что Льюис просто упустил своё торжество. Веру, что он очищал страну. Льюис верил, правда верил, что брат говорит правильные вещи. Несомненно правильные вещи. Уильям не мог позволить кому-то навредить Льюису. Его мальчик должен быть послушным. Слепо ткнуться в шею брата, прося увести его домой. Дальше от мусора и только что пережитого кошмара. Ласково прижиматься к теплому телу. Вдыхать родной запах и нежиться на свежих простынях, позволяя целовать свои ноги, выцеловывать руки и лицо. Позволяя брать себя так, как захочет Уильям. Полностью, без остатка, глубоко и чувственно. Позволяя носить себя на руках, боготворить, показать новый мир, который они слепят вместе. Его мальчик не должен был заводить близкие отношения с кем-то ещё. Держаться подчёркнуто отстранённо, не позволяя даже Альберту заглянуть в свою душу. Потому что Уильям не мог иначе. Иначе Льюису навредят. Иначе Льюису будет больно. Уильям не мог позволить кому-то навредить Льюису. Уильям не мог позволить никому забрать у него это удовольствие.
