Портрет моего самого любимого человека

«Твои столь полюбившиеся черты лица непременно станут жемчужиной моей коллекции!» Чернеющий к ночи небосвод виделся мрачным и депрессивным; только крохотные звездочки, погасшие тысячи лет назад, несли последнее, что у них было — пронзительный белый свет. Они, как дети собрались вокруг луны-матери, подарив астрономам очередную замечательную картинку. Происходящее на небе казалось увлекательным не только ученым: если те жили наукой, Эдгар Вальден жил искусством. Да, всей сутью его существования можно было назвать шикарную коллекцию картин. Каждый холст был, как на подбор: любой мазок сделан твёрдой рукой мастера, линии изящные, где-то грубоватые, где-то тонкие и воздушные… Разные оригинальные антуражи, разные события, разные истории — в портретах. В действительности, господин Вальден, между прочим, уроженец богатой династии деятелей искусства, создавал только портреты. До конца неизвестно, откуда это пошло и что послужило причиной: как рассказывал сам юноша, гувернантка учила его рисовать лишь портреты. Конечно, после, окончив престижную художественную академию, Эдгар получил знания и опыт, позволяющие нарисовать что угодно, но картины людей плотно застряли у него в сердце. Вот и этой звездной ночью, будто сошедшей со знаменитой картины Ван Гога, юноша, прихватив все необходимые инструменты, отправился в свою галерею-мастерскую, готовясь воплотить в жизнь очередную великолепную задумку. Сердце застучало быстрее; Вальден думал о возлюбленном, Луке Бальсе, что вот-вот должен был вернуться домой; также, Эдгар обдумывал новый метод рисования — все предшествующие, классические техники, в которых он работал до этого, были отточены и уже до тошноты приелись. Хотелось чего-то грандиозного, необычного, впечатляющего… Завязав длинные, кучерявые волосы в милый хвост, парень проступил к работе… Ключ дважды провернулся в замочной скважине — механизм издал характерный скрежет, обозначая, что теперь дверь в квартиру открыта. Потянув дверную ручку вниз, Лука, прихватив пакет с двумя бутылками вина, распахнул дверь:  — Я дома, милый! — с ноткой усталости, но радостно прокричал парень. В ответ — лишь непонятная, гнетущая тишина. Добравшись до кухни и уложив бутылки в ведро со льдом, Лука задумался, что стало причиной молчания со стороны Эдгара. «Быть может, он снова засел в своей мастерской… Эх, такой работящий.» Решив, что отвлекать Вальдена пока не стоит, озадаченный Бальса отправился в душ, чтобы освежиться после изнурительного рабочего дня. Струйки прохладной, освежающей воды стекали по телу Луки. Юноша всегда предпочитал горячему душу холодный; он отлично справлялся с задачей взбодрить после работы. Запустив длинные пальцы в свои каштановые волосы, Бальса мягко водил ими по голове, будто вымывая все плохие мысли. Выйдя из душевой кабины и тщательно просушив волосы феном, парень надел любимую домашнюю одежду. Она была свежепостиранной, высушенной и нагретой на сушилке, что лишь усиливало удовольствие от ее ношения. Черт, это будет замечательный вечер! Вновь очутившись на кухне, Лука вынул одну уже охладившуюся бутылку дорогущего французского вина из ведра; не забыл и о бокалах — достав два с винной полки, он тихо, на цыпочках подошёл к двери в мастерскую-галерею Эдгара. Судя по всему, свет внутри был сильно приглушен. Лука решил, что стучаться, в целом, необязательно, да и руки были заняты, а потому юноша аккуратно открыл дверь, улыбаясь своему парню. Улыбка очень быстро сошла с лица; Лука выронил и бокалы, и бутылку вина; паркет окрасился в темно-багровый цвет. Жидкость текла все ближе к табурету, на котором сидел Вальден, сливаясь с такой же темно-багровой… кровью.  — Ч-что происходит, Эд? — напуганный до полусмерти парень не мог сдвинуться с места, молча смотря на ту картину, что предстала перед его глазами. А картина эта была без сомнений ужасающая: повсюду разбросаны окровавленные салфетки, кисти разных размеров, измазанные этой же кровью, неподалёку от холста заточенный канцелярский нож. Посреди мастерской, освещённый одним-единственным прожектором, сидел, сгорбившись, сам творец. Левая рука его была изрезана вдоль и поперёк; раны, видимо нанесённые канцелярским ножом, были очень глубоки, и из них большими каплями вытекала густая кровь. Немного повернув голову, художник странным, насколько это было возможно в текущей ситуации тоном отрезал:  — Рисую портрет. А что? Лука убедился в этом самостоятельно: напротив Эдгара расположился большой холст, разрисованный кровью. Было видно, что это лишь эскиз, набросок, но неожиданно Бальса узнал в изображении… себя?  — Ты у меня очень красивый, Лука. Даже мое мастерство не сможет передать всей привлекательности твоего лица, не так ли? — продолжил Вальден, а Лука заметил, как хищная улыбка растёт на его губах. Действительно, алые линии превратили кусок ткани в портрет, поразительно схожий с Лукой. Только вот… даже по незавершенной работе можно было понять, что парень на картине мёртв.  — Не веди себя странно, Эдгар! Что, черт возьми, с тобой творится? Ты сходишь с ума! — оцепенение как рукой сняло; словно не замечая осколков стекла на полу, да и дела до них сейчас не было, Бальса рванул в сторону своего возлюбленного. Эдгар, в свою очередь, мгновенно схватил канцелярский нож, и, вытянув лезвие на максимум, выставил перед собой. Не ожидавший подобного Лука напоролся на нож…  — Кх! — его шершавая ладонь потянулась к руке Вальдена, пытаясь убрать ее и вытащить нож. Изо рта брызнула кровь; Лука вытер рот рукой, но это, впрочем, было бессмысленно — капли продолжали стекать по подбородку и, падая на пол, громко отдавали в уши. По домашней футболке расплывалось багряное пятно, Лука, сам того не замечая, начал неловко пошатываться, с каждой минутой бледнея все сильней. Художник вынул нож из груди; поднеся его к лицу, парень стал вылизывать лезвие, вкушая совершенно новый, чудесный вкус.  — Сладкая, как сахар… — юноша скромно засмеялся: было видно, как его щеки краснеют, а лицо принимает выражение истинного счастья. Тем не менее, уже через мгновение Эдгар выбросил нож куда-то в угол галереи; раздался неприятный стальной лязг. — Мне хочется большего… Притянув уже не соображающего инженера к себе, Вальден слился с ним в поцелуе. Поцелуе смерти, не так ли? Он никак не мог насытиться кровью любимого, а потому целовал его, и целовал, и целовал… Когда художник отпустил Луку, тот, оканчательно побледнев, упал замертво. Под телом постепенно растекалась лужица крови. Наклонившись к полу и обмакнув в ней кисть, Вальден торопливо приступил к делу. Первые штрихи, мазки, все шло гладко; набросок с каждой минутой все сильнее походил на полноценное произведение искусства. Кровь, очевидно, была не очень удобна для рисования — ее консистенция и свойства были совсем не похожи на масляные краски, хотя Эдгару, как творцу и мастеру своего дела, это казалось мелочью. Он начал лихорадить: тонкие перепачканные пальцы едва могли удерживать кисть, а потому прямые линии стали все резче и расплывчатее. Голова пошла кругом; на лбу выступили крошечные капельки пота; собственными глазами видя, во что превращается полотно, художник начал неестественно смеяться:  — Посмотри, Лука! Это ты! Ты так прекрасен… — дикий смех эхом разносился по всей мастерской. Быть может, юноше казалось, что Бальса отвечает ему, потому что «диалог» с ним он вёл очень долго. А в реальности… мертвое леденеющее тело бесшумно валялось недалеко от забрызганного алой жидкостью мольберта. Пустые стеклянные глаза бессмысленно смотрели куда-то в потолок. Хлынул проливной дождь — любимая погода что для Луки, что для Эдгара. Ветер завывал, хлопая ставнями, колыша тюль у балкона, обдавая художника свежим, влажным воздухом и разнося металлический запах крови по всему дому. Никто не знал, сколько времени прошло — винтажные часы давно остановились. Лука обещал починить их, но руки так и дошли. Пусть. И все же, несмотря на это, времени прошло достаточно, чтоб изрядно уставший парень мог назвать своё творение завершенным. Он приподнялся с табурета, сделал несколько шагов назад, переводя свой взгляд с холста на труп и обратно очень много раз. Сходство было идеальным! Эту картину, наверное, можно было назвать самой реалистичной из всех, что создал и создаст Вальден.  — Жемчужина коллекции… она стоит миллионы. — присев около Луки, Эдгар заглянул в его пустые глаза и с нежной улыбкой произнёс, — Но я никому не отдам тебя. Мерзкий визг сирены и сине-красные огоньки, то и дело мелькающие в окнах, выманили художника на балкон. Он оперся ладонями на мраморные перила, окрасив их в красный. Дождевая вода в момент разнесла кровь повсюду.  — Ах, полиция… — лихорадка Эдгара никуда не исчезла, и поэтому он не совсем понимал, что происходит. Уголки губ приподнялись в удовлетворённой улыбке, а с уст сорвался смешок. Этот смешок вскоре перерос в ужасающий, маниакальный гогот, заставивший оцепенеть и простых зевак, и полицейских, прибывших на задержание. Полиция не могла поверить, что именитый художник из приличной семьи мог вот так просто стоять на своём балконе, на виду и всех, полностью перепачканный в крови, и смеяться, как последний психопат. Эдгар крикнул:  — Лучше я сгнию в тюрьме, чем ещё раз вернусь в поместье Олетуса! Командир отряда проговорил что-то в рацию, после чего кивнул сослуживцам. Те ринулись к парадной. Но Вальдену, конечно же, было все равно. Он без спешки вернулся в галерею, подошёл к своему письменному столу и, достав из кармана ключ, открыл средний ящичек, достав оттуда запечатанную коробку. После парень опять присел рядом с телом Бальсы. Он убрал все печати, разорвал упаковочную бумагу и открыл коробку, в которой оказался старый револьвер и один патрон.  — Мы будем жемчужинами коллекции рая.