Не забывай меня

— Хакон, ты еще жив? — голос Эйдена затрещал по рации после долгой, ужасающей тишины. Он замолчал после того, как Хакон подтвердил местонахождение снайпера, вероятно, просто пытаясь подкрасться к нему не получив выстрела. Но в то же время часть его не могла не волноваться о том, что его уже заметили. Молодой человек так жаждал догнать снайпера, что Хакон едва успел оправился от стрелы, как та была выдернута. Эйден исчез. У мужчины даже не было возможности по-настоящему извиниться — постараться защитить себя. Не то чтобы это имело значение, ничто из того, что он мог сказать, не могло изменить того факта, что он работал на человека, который мучал парня и его сестру, когда те были детьми. Он предал его. Через секунду он поднял наладонник: — Эх, мой счетчик все еще идет! Плечо Хакона ужасно болело. У него было много травм за то время, что он был ночным бегуном, и то, что последовало за этим. Но что-то в этой стреле казалось чем-то большим. Может, дело было не столько в физической боли от попавшей стрелы, сколько в том, что следовало далее. Эйден бросился на него с широко раскрытыми от ужаса глазами, присел рядом с мужчиной, чтобы убедиться, что с тем все хорошо. То, как этот ужас превратился замешательство, осознание, а затем в гнев, когда тот узнал три пореза, едва выступающих за воротником. Лукас был немного жалким в драке, но этот Лазарь был не шуткой. Взгляд Эйдена обжигал. То отвращение, которое омрачило его лицо, когда он рассказывал Хакону о смерти командира миротворцев. Убийство. Убийство командира миротворцев. О том, почему он это сделал, как пытался подставить Софи и Барни с Базара, чтобы это сошло ему с рук. Как долго он планировал вот так лгать Эйдену — это было худшей частью — предательство было так очевидно в его глазах, когда он смотрел на него сверху вниз. Это должно было случиться. Больней, чем рана от стрелы, или медленно заживающие раны от лазаря, или любая предыдущая травма. Сердце болело от того, как Эйден смотрел на него. Осознание того, что он полностью подорвал всякое доверие молодого человека к нему. Вот что делало больно. Хуже всего было то, что он не был уверен, как объясниться, даже если ему дали бы шанс. Он уже сказал обо всем, что мог, что Вальц убил бы его, если бы он этого не сделал. Что другого пути не было, по крайней мере, когда дело касалось Лукаса. Эйдену не нужно было знать всю его плачевную историю о том, почему он вообще работал на Вальца, Хакон был уверен, что и сам не хочет этого знать. Если бы только он нашел другого пилигрима, который помог бы выбраться из города, кого-то еще, с кем можно было бы наладить отношения. Каковы были шансы, что ребенок, которого он спас от повешения на базаре, окажется одним из экспериментов Вальца? Что вот так они будут связанны, даже не осознавая, пока не стало поздно, он уже был привязан к этому человеку и не мог просто рассказать о том, на кого работал. Не мог посадить Эйдена и сказать: О, кстати, я работал на человека, который мучил тебя в детстве. Извини за это!» и двигаться дальше. Он должен был просто перестать слоняться с Эйденом в ту же секунду, как узнал, кого тот ищет. Придумал бы какую-то причину, чтобы уйти — ведь они и не были друзьями. У него не было никаких обязательств перед пилигримом, так же как у Эйдена не было причин помогать ему сейчас. Он мог — должен был уйти. Тогда бы этого никогда не случилось. Эйден нашел бы другой путь в центр, а Хакон все еще прыгал от здания к зданию в поисках кого-нибудь, кто вытащил бы его из этой адской дыры. Даже если бы они еще встретились, никакого предательства не было бы, Хакон был просто тем парнем, который помог ему, когда тот впервые прибыл в Вилледор, и ничего более. Когда по рации раздался голос Эйдена, подтверждающий, что снайпером была девушка, у Хакона похолодела кровь. Помимо и без того болезненной дыры в плече, теперь он столкнулся с фактом, что Лоан начала действовать. Конечно она будет, она обещала выследить его. Если бы Эйден не пошел за ней, она бы пришла к нему — еще одна смертоносная стрела, заряженная в тот арбалет, готовая прилететь ему куда-то между глаз. Насчет этого сомнений нет. — Следи за ней, Эйден. Она одна из самых опасных людей, которых ты когда-либо встречал. — Если Лоан начала охоту за ним — это значит, что она может охотиться и на Эйдена. Она видела его, а что еще хуже, он пытался защитить Хакона от нее. Если она что-то узнает про парня, это может быть плохими новостями для парня, особенно если она посчитает его достойным для ее списка смертников. Он не мог этого допустить. Последнее заявления Эйдена было о том, что он закончил слушать и отправился на центральную петлю. Хакон поморщился и положил рацию. Не было никакого смысла держать ее рядом, надеясь услышать чей-то голос. В любом случае, за исключением Эйдена. В последнее время, он практически ни с кем не разговаривал. Это был лишний шум. Это было очередным исключением из его правил. Он сказал себе больше не приближаться к людям, что оно того не стоит, в конце концов. Но затем Эйден проник в его сердце всего через несколько дней после их встречи. Он сказал что ненавидит лишний шум, но без бессвязной болтовни Эйдена по рации, лежащей рядом с ним на земле, в комнате воцарилась неловкая тишина. Тишина, которая раньше ощущалась как глоток свежего воздуха, время побыть наедине со своими мыслями, теперь казалось, душила его. Прикрыв глаза здоровой рукой, он издал жалобный звук и смирился с тем, что просто посидит здесь некоторое время. Не было никакого смысла вставать и ухудшать состояние его разорванного плеча — по крайней мере, пока. Вероятно, где-то в комнате были какие-то предметы первой помощи, если только Яна не забрала все, когда убегала. Если да, то теоретически у него должно быть что-то в сумке. Он не помнил, пополнял ли он запасы этим утром, когда встал, чтобы встретиться с Эйданом. Надеюсь, так оно и было, иначе он сильно облажался. Он никак не мог пойти сейчас к миротворцам или базарникам, так что он застрял в этой комнате, пытаясь спасти себя в одиночку и все еще кровоточащим плечом. У него небольшие шансы. Тем более карабкаясь по крышам города. Внезапно дверь с грохотом распахнулась, Хакон болезненно вздрогнул. Это Лоан? Миротворцы? Базарные? Не может быть, чтобы Эйден уже доложил им о нем, верно? В спешке сев, Хакон удивленно приоткрыл рот, обнаружив никого другого, как Эйдена стоящего в дверном проеме. — Что. — начал Хакон, когда парень появился в проходе с ужасно разъяренным выражением лица. Привел ли он Лоан обратно? Но он сказал, что она сбежала, что он сейчас в безопасности. Он солгал, чтобы заставить его ослабить бдительность? Не похоже, чтобы Эйден сделал это, но опять же. Они встретились всего несколько дней назад, и у Хакона не было никакой возможности узнать какие решения принимает тот в разных ситуациях. Но никто после Эйдена не заходил, а секунды тикали, в маленькую комнату никто не вторгался. Почему Эйден вернулся? Пытаться получить информацию? Его мысли метались, пытаясь придумать любую возможную причину, по которой пилигрим вернулся сюда. Почему он просто стоял там, сердито глядя на него, вместо того, чтобы просто что-то сказать, Эйден, черт возьми. — Эйден. — начал было Хакон. но тут же закрыл рот. Что он вообще мог сказать? Он же признал, что у него нет защиты — или скорее настоящей защиты, от того, что он сделал. Эйден долго молчал, просто стоял над ним с перекошенным лицом. Не так зол как перед тем, как пойти за Лоан, но боль и предательство все еще кричали в его глазах. Пока он стоял там, Хакон смотрел на него снизу вверх. Наконец. По пришествии, казалось, нескольких часов, Эйден опустился перед ним на колени и открыл свой рюкзак, копаясь в нем в течении еще одного молчаливого момента. Что он вообще делает? Взяв старую, военную аптечку и бинт, Эйден еще мгновение молча смотрел на него, прежде чем открыть рот. Он попытался несколько раз что-то сказать, молча открывая рот. Когда он все же смог что-то сказать, его голос звучал обиженным. Эта пауза в голосе и предала его: — Если я оставлю тебя вот так, неизвестно, что может случится. Я не знал, есть ли у тебя с собой аптечка. Я- — Я не знаю. Я просто. Я ненавижу тебя, — Эйден уставился на свои руки, пытаясь хоть как-то связать слова, возясь с медикаментами. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. И кем ты работаешь. За твое предательство. Но я не знаю, что бы я сделал, если бы ты умер. Хакон слишком долго сидел в ошеломленном молчании. Они, казалось просидели так не мало времени, просто молча смотрели друг на друга; в полной потере слов. Эйден хотел помочь ему? Это то, что привело его обратно в лачугу? Какое-то чувство долга, убедиться, что Хакон не умер? — Почему ты помогаешь мне? Я предал тебя, Эйден. Мы больше не друзья, — мы никогда ими не были, — почти добавил он. Потому что это была правда, не так ли? Они знали друг друга не так хорошо и не так долго, кто он такой, чтобы называть Эйдена своим другом? Эйден сделал паузу в том деле, которым так увлеченно занимался, а это наматывать и разматывать повязку, которую он натягивал снова и снова, без какой либо цели. Он ни разу не посмотрел на Хакона с тех пор, как вошел, всегда находя какой-то более интересный объект для рассматривания. Было не правильно, что его постоянно избегают, когда они были единственными людьми в этой комнате. Хакон и не осознавал, насколько привык к постоянству, Эйдену, который не отводил от него взгляд. Пока не столкнулся с реальность. — Я уже говорил тебе. Я не хочу, чтобы ты умер, — голос Эйдена снова прервался, прежде чем он со вздохом провел рукой по лицу. — Жизнь за жизнь, как я уже сказал. Тогда мы и закончим. Пожав губы, Хакон кивнул. Вот и все. Жизнь за жизнь, тогда он, вероятно, никогда больше не увидит ни шкуры, ни волос Эйдена. Если бы это было не так он был бы еще одним именем в длинном списке людей, желающих Хакону смерти. Эй, он мог бы объединиться с Лоан, и действовать вместе. Мужчина был уверен они поладят. У них обоих был тот огонек в глазах, которого он не мог не желать, тот яркий свет в этом темном мире. Если бы эти двое были в мире — не дай Бог вместе, — они были бы доказательством того, что мир не так уж и плох. Хорошие люди еще существуют. Эйден уставился на свои руки и еще несколько мгновений возился с бинтом, прежде чем проворчать что-то себе под нос и посмотреть на Хакона: — Мне нужно перевязать твое плечо Ага, точно. Хакон вдруг вспомнил о боли, быстро распространяющейся по его груди. Он осторожно встал, пытаясь снять плащ, прежде чем вздрогнуть всем телом — он действительно забыл о плече. Да? Этот мелкий и правда заставил его потерять всякий смысл. Краем глаза заметив как дернулся от беспокойства Эйден. Старший пытался снять верхний слой одежды, прежде чем почувствовал на себе еще одну пару рук, что заставило его не хило испугаться. Это было жалко. Вздрогнув, он издал тихий стон боли, прежде чем смягчится и позволить Эйдену снять с себя одежду. В любом случае, сейчас он мало что мог сделать. — На самом деле, все не так уж и плохо, — промычал Хакон, прежде чем закрыть рот от свирепого взгляда младшего. Конечно, он уже смирился с тем фактом, что умрет в доме Яны и Сары. Больно. Потерять самое близкое за долгое время. Он уверен, ему должен достаться не маленький уровень драматизма. — Все будет хорошо, тебя и вправду не стоит так беспокоится из-за этого. Эйден усмехнулся, одергивая рукав рубашки, открывая весьма неприятную рану. Невпечатленный взгляд вместо тысячи слов, подарил ему парень: — Конечно, Хакон. А теперь сядь ровно. Это стоило того. Кивнул, он заткнулся, не желая растрачивать то немногое, что у него еще осталось. В его голове было еще много вопросов, но не стоило толкать Эйдена дальше, он все еще ненавидел его. Ха. А кто его может за это винить? Эйден был кем угодно, Хакон мог бесконечно рассказывать обо всех его сильных сторонах и о том, насколько тот был удивительным. Как много вещей усвоил пилигрим за такое короткое время, начиная от потребности в помощи и заканчивая тем, как открыто мчался с Хаконом по крышам Вилледора. Почти все, что он делал, делал успешно. Он был, по крайней мере способным, если не одаренным от природы. Хакон быстро понял, медицинское обслуживание не было одним из многих даров, которыми владел его дорогой Эйден. Что сейчас делал младший, мужчина не знал, но был уверен, что это не надлежащая первая помощь. Парень как-то странно похлопывал его по плечу сухой тряпкой, умудряясь при этом выглядеть смущенным. Если бы это не приносила такой боли, Хакон, вероятно, выдумал бы какую-то острую шутку. Как вообще младший выживал в открытом мире, в одиночестве с такими навыками? — Малыш. — изо всех сил стараясь не напрягать голос, Хакон поднял здоровую руку, хватаясь за запястье, в попытке остановить Эйдена — Какой у тебя опыт оказания первой помощи. Он уже знал ответ, но что-то в нем погасло, когда он увидел растерянный взгляд парня, нехотя отпуская его руку. Хакон должен был задаться вопросом, как тот вообще залечивал себе раны. Эйден прервал ход его мыслей: — Что ты имеешь виду? Я вытираю кровь.» Он действительно был уверен в своих действиях, верно? Мужчине даже стало жаль его прошлых жертв, а так же о собственном бедном теле, которое приходилось залечивать в таких, болезненных условиях. Не удивительно, что парень казался таким избитым. — Открой свой рюкзак, я должен взглянуть, что у тебя есть с собой, если ты не передумал помогать мне. — Хакон слегка наклонился вперед. Надеясь, что пилигрим понял о чем говорил мужчина и то что сейчас самое время просто встать и уйти, если считает нужным. Это было бы еще жестче, чем старший мог только ожидать от паренька, учитывая то, что сам предал его менее часа назад. Эйден не встал и не ушел, да он вообще ничего не делал. Просто сидел так секунду, хмурясь, как будто на мгновение забыл про обиду и его слова только напомнили. — Я всегда так оказываю первую помощь, и я в порядке. Он все еще зол. Старший пытался сдержать небольшой приступ смеха, прежде чем слегка покачать головой: — Конечно, как скажешь. С легкий фырканьем и еще одним взглядом Эйден смягчился и открыл свою аптечку, чтобы показать Хакону ее содержимое. Это была довольно стандартная старая, армейская аптечка со времен, когда в Вилледор посылались настоящие солдаты, чтобы попытаться установить некое подобие военного контроля — похожее на то, что сейчас имеют миротворцы. Важным было то, что в аптечке находиться настоящий антисептик, редкость в наши дни, если не знать, где его достать. Почему Эйден был готов тратить такие дорогие вещи на Хакона, тот не был уверен, но он не собирался сомневаться еще раз в выборе парня в слух. Еще немного наклонившись вперед, Хакон ощутил новую волну боли в плече. Лоан и вправду пришла его убить, да? Он был достаточно удивлен, думал, она подойдет лично, может быть, насмехается над ним. Безусловно это было ее планом, но эта встреча была довольно неожиданной. Ее ненависть к нему всегда была громкой. Он ожидал, что будет смотреть ей в глаза, когда та выстрелит. Это не имело значения. У него не было ни времени, ни энергии, чтобы противостоять тому, как именно и почему он стал самым ненавистным в Вилледоре, у него дыра в плече, а напротив очень злой пилигрим пытался понять как правильно дезинфицировать и перевязать плечо. Пытаясь прогнать головокружение, он потрусил головой, после чего посмотрел на сумку в руках Эйдена. — Сначала нам нужно почистить эту штуку, я не хочу гадать где лежали эти стрелы — вполне возможно в голове какого-то мудака, но никакого желание гадать не было. — Я уже переболел одной инфекцией, вторую не хочу. Эйден нахмурился, прежде чем вытащить антисептик, скептически глядя на него. Серьезно, неужели этот парень никогда им не пользовался?  — Будь осторожным с этим, это редкость. Если решишь его продать, это принесет немалые деньги. — Хакон уклончиво махнул здоровой рукой парню, прежде чем прислониться спиной к кровати позади него. В этот момент у него болел весь левый бок, и он действительно не хотел продолжать держать себя в вертикальном положении. Закрыв глаза, он попытался не показать слишком явно тот факт, насколько ему больно, Эйден уже ненавидел его — он сам сказал это — парню не нужно было считать, что Хакон был таким слабым вдобавок ко всему этому. Ему просто нужно было держать себя в руках, как бы долго младший ни собирался играть в медсестру, тогда бы он мог лечь на пол и скулить в свое удовольствие. Пока Эйден не ушел, ему нужно было держать себя в руках, вот и все. Внезапно его оторвало от внутренней речи холод, жалящий плечо, издав испуганный визг, он вскочил, открывая глаза. Эйден, очевидно, решил просто открыть антисептик и вылить его на него без всякого предупреждения, если удивленный взгляд и открытая бутылка в его руке были какой-то подсказкой.  — Нужно предупреждать, парень! Эйден на мгновение выглядел шокированным, прежде чем его лицо снова сменилось раздражением: — Откуда я должен был знать! Я никогда им не пользовался! Конечно же, Эйден никогда не пользовался никакими антисептиками! Ты чего ожидал Хакон? Парень, казалось, едва сдерживал себя всякий раз, когда видел его, между выполнением каждой случайной работы, которую он мог найти, и бросанием в бой за боем, чтобы спасти каждого выжившего, который звал на помощь днем ​​или ночью. Он уже потянулся, это было ясно. Хакон не должен был прямо сейчас пользоваться этой добротой, удерживая Эйдена от того задания, которое он должен был выполнять для Софи или Айтора. Или какой-то жалкий мужик разорвался в клочья, потому что Эйден не мог прибежать, чтобы спасти того, слишком занятый попытками залатать парня, который все время лгал ему и активно работал не на того человека.  — Что сделано, то сделано, а теперь передай мне тот рулон бинтов, — он протянул здоровую руку, не поднимая глаз, по общему признанию, более чем смущенный из-за своего визга. — Я покажу тебе, как накладывать давящую повязку, так, может быть, ты хоть раз позаботишься о себе, если у тебя будет время между всеми твоими героическими действиями. Эйден долго молчал, прежде чем Хакон почувствовал, как мягкий бинт вжимается в его протянутую руку. Они задержались там на некоторое время, на самом деле не совсем касаясь друг друга, но их руки были разделены только тонкими бинтами, оставшимися с тех времен, когда мир действительно не превратился в дерьмо. Спустя намного больше времени, чем это можно было считать разумным, Эйден убрал руку, снова садясь, после чего уставился на Хакона с непроницаемым выражением лица. Когда его лицо стало так трудно разобрать? За то короткое время, что они были близки, Хакон каким-то образом убедил себя, что хорошо понимает Эйдена, что у пилигрима легко читаемое лицо и, возможно, он держит свое сердце на рукаве. Но вдруг все это исчезло, и осталась только глухая стена. Конечно, он все еще мог догадываться о том, что происходило в его голове, и Эйден все еще был довольно очевиден, когда он что-то сильно чувствовал. Но той фамильярности больше не было, и сейчас он просто выглядел… может, недовольным? Хакон больше ничего не мог сказать.  — Тогда покажи мне, — наконец прервал их напряженное молчание Эйден, указывая на бинты, безвольно висящие в его руке. — Как позаботиться о себе. Хакон поморщился, прежде чем кивнуть, поправляя свое положение, чтобы прислониться к кровати как можно удобнее, и стянул рубашку с плеча, чтобы убедиться, что он сможет правильно ее завернуть. Очевидно, что давящая повязка ничего не сделает без давления. Это было бы нелегко сделать одной рукой, но это правда, не так ли? Осторожно подняв левую руку, он скривился от боли, пронзившей его тело. Это действительно была уродливая рана. Некоторое время с этой штукой будет нелегко передвигаться, это было точно. Ему придется вернуться домой — если ту полуразрушенную квартиру, в которой он жил, действительно можно было назвать домом, — и посмотреть, есть ли у него припасы, чтобы какое-то время прожить на корточках. Если бы он мог, то просто продолжал бы барахтаться, пусть его рука заживает, а мысли блуждают. Если Вальца или кого-нибудь еще разозлит, что он прячется, они могут прийти за ним сами. После долгой борьбы Хакону удалось зацепить повязку подмышкой и сделать несколько паршивых попыток закрепить ее здоровой рукой, прежде чем разочарованно вздохнуть и снова посмотреть на Эйдена. Это было не особенно приятно, но он был уверен, что ему придется попросить о помощи. Это было не то, что он мог сделать сам, как бы ему этого ни хотелось.  — А, Эйден, — начал он, пытаясь найти лучшие слова, чтобы попросить о дополнительной помощи. Было неправильным смотреть на Эйдена так до сих пор, даже после его заявления, что после этого они будут никем иным, как незнакомцами, даже врагами. — Не мог бы ты подержать это на месте? К его чести, Эйден не сразу отказался, просто сидел и смотрел на него в неловком молчании. Еще одно непроницаемое выражение промелькнуло на его лице, прежде чем он наконец кивнул и сел ближе, чтобы держать повязку на месте. Он даже дошел до того, что взял другой конец бинта и обратился к Хакону за советом.  — Ты просто плотно заворачиваешь его, верно? — Голос Эйдена был впечатляюще ровным, в нем не было ни следа ярости, которая исказила его лицо и голос всего несколько минут назад. Это было почти так, как если бы он максимально дистанцировался от всей этой ситуации, но не то чтобы Хакон действительно мог винить его, если он делал это. — Это просто давящая повязка, это говорит само за себя. Этот парень. Он не ошибся, но ему не нужно было быть таким раздражающе нахальным по этому поводу. — Да, Эйден, ты просто туго обмотаешь его, чтобы убедиться, что рана затянется должным образом. Эйден просто хмыкнул в ответ, прежде чем двинуться, по крайней мере, с минимальным держанием за руку, он был довольно приличным во всей этой первой помощи. Хотя, возможно, дело было в том, что намотать повязку вокруг было не такой уж сложной задачей. На самом деле это не имело значения, кредит там, где должен быть кредит, и все такое. В каком-то смысле эта близость казалась неправильной. Он никак не ожидал увидеть Эйдена в своем личном пространстве, уверен, что они несколько раз хватались друг за друга, чтобы помочь в своих приключениях по крышам старого Вилледора, но это никогда не считалось. И конечно, было несколько раз, когда они сидели ближе, чем необходимо, друг к другу во время перерывов или когда вместе проводили время на базаре, но он никогда не обращал на эти моменты никакого внимания. Теперь не на чем было сосредоточиться, кроме боли в руке и того факта, что Эйден помогал ему, несмотря на все, что он сделал, чтобы этого не заслужить. Наконец, Эйден в последний раз натянул повязку на грудь и подоткнул ее, чтобы закрепить, прежде чем снова сесть на то же место, где он был раньше. — Каково это? Правильное давление или что-то в этом роде? Хакон кивнул, чувствуя искушение пошевелить рукой, несмотря на то, что знал, как это будет больно. Что это разрушит всю тяжелую работу Эйдена, заставит его делать все это снова. Было мелочно и жалко жаждать близости, которой он не заслуживал, особенно сейчас. Поэтому он не пошевелил рукой, вместо этого проведя здоровой рукой по повязке, чтобы проверить, правильно ли она закреплена, хотя он знал, что с ней все в порядке. Не то чтобы Эйден не знал, как туго обмотать что-то тканью, как бы плохо он ни помогал.  — Спасибо, Эйден, — наконец произнес он. Снова откинул голову назад, чтобы отдохнуть на грязных простынях позади него, испустив слишком жалкий вздох. Надеюсь, это было не так громко, как казалось, или, по крайней мере, Эйден решил, что он просто двигается из-за боли. — Я этого не забуду. Эйден какое-то время молчал, теперь между ними повисла слишком привычная тишина. Вскоре эта неприятная энергия станет непроходимой, и его слова больше не смогут достичь доверия Эйдена, как бы он этого ни хотел. После того, как он выйдет за эту дверь, тот исчезнет из жизни Хакона, их пути разойдутся, и он снова останется один. Он полагал, что мир исправляется. Младший, конечно же, найдет новых людей в центральном городе, будь то выжившие, держащиеся там, или внутренние группы миротворцев. Черт, Хакон не удивился бы, если бы Эйдену каким-то образом удалось подружиться с ренегатами, спрятавшимися в водохранилище, прогнать Вальца со всех уголков города, подружившись со всеми, он просто был таким притягательным.  — Не упоминай об этом, — наконец ответил Эйден. Шорох, когда он стоял сразу после этого, подтвердил, что он собирается уйти. Хакон наполовину убедил себя, что сейчас он совершит грандиозный поступок, расскажет все Эйдену и попросит у него прощения. Хоть раз в жизни искренне объясниться, убедит пилигрима и дальше позволит ему проводить с собой время, хотя бы еще немного. Но это было бы несправедливо по отношению к парню, и он не заслужил, чтобы на его плечи легла такая тяжесть. Не тогда, когда он уже взял на себя такое чрезмерное напряжение со стороны окружающих, вдобавок к его и без того сокрушительной миссии по поиску сестры. Хакон видел этот взгляд в его глазах, когда он говорил о ней, о своем прошлом. С этим было нелегко столкнуться, и все же он был здесь, боролся с Вилледором и всем, что он должен был бросить на него с такой грацией, на которую только способен человек. Эйден еще немного помедлил, снова стоя над Хаконом, как он делал это уже дважды, каждый раз с такими разными эмоциями. Похоже, он хотел что-то сказать, но откуда Хакону знать, что, если Эйден хотя бы не начал?  — Будь осторожен, Хакон, — наконец произнес он. Три слова вылетели слишком быстро, выплевывая, как будто он не мог доверять себе, чтобы сказать их, если бы не как можно быстрее. Затем снова раздался звук хлопнувшей двери крошечного домика, и Хакон остался один. Снова приоткрыв глаза, чтобы убедиться, что он действительно теперь одинок, как и чувствовал, Хакон заметил небольшой сверток, лежащий у его ног. Аптечка аккуратно упакована вместе со всем содержимым на своих местах. Он вздохнул, подергав его на мгновение, прежде чем отвернуться от него. Он знал, что это не было случайностью, что Эйден оставил там комплект, все, что делал Эйден, действительно казалось чем-то иным, кроме преднамеренного. Он не мог понять, почему он оставил это здесь, особенно зная, как редко можно было найти такой неповрежденный, во-первых, ценный предмет, оставленный презираемому бывшему союзнику. Хакон потерял много людей за годы, прошедшие с тех пор, как мир превратился в дерьмо. Кто-то на смерть, а кто-то на свою глупость. Он не был уверен, как ему все еще удавалось каждый раз так разрываться на части, как его сердце разрывалось снова и снова, горя в груди, когда он смотрел, как еще один человек, которого он любил, покидает его. Смотреть, как Эйден входит в эту дверь, должно было казаться просто еще одним именем, которое нужно добавить в список, но в то же время это было не то же самое. Может быть, это никогда не было прежним, каждый новый человек, в которого он внезапно влюблялся и прогонял его на одном дыхании, приносил новый вид агонии, который, он был уверен, больше не испытает. Полностью откинувшись назад, чтобы лечь на пол маленькой комнаты, он издал страдальческий вздох. Он не будет плакать, по крайней мере сейчас, но он должен дать себе время оплакать утраченную дружбу, которую он только что разрушил. Он бы не стал плакать из-за этого, но, сидя в пустой комнате с только что перевязанным плечом, все еще болезненно пульсирующим, он чувствовал себя ближе всего к этому за долгое время.